МОЙ ДРУГ ГЕРАСИМ

site3(рассказ – быль)

Я люблю собак.
У моих родителей, живших долгое время в деревне, были собаки, с которыми я возился во время приезда на каникулы – кормил, купал, водил гулять. Но в моем доме собак не было, хотя сын Юра все время просил купить щенка. Я категорически ему отказывал, хорошо понимая, что собака требует ухода, как за маленьким ребенком – надо вовремя накормить, несколько раз за день выгулять, постричь, сводить к врачу… А у меня на это времени не было, я «по горло» был занят преподаванием в мурманском Высшем инженерном морском училище, работой над докторской диссертацией, монографиями, статьями, учебой аспирантов, длительными выходами в море на испытания двигателей…

Однако на Юрино 16-летие не устоял и в качестве подарка разрешил купить щенка – при условии, что он сам будет ухаживать за ним. Тогда и появился в нашем доме маленький, беленький, пушистый комочек, которого Юра принес за пазухой. Долго спорили, как его назвать, перебрали много традиционных имен (Джек, Джим, Шарик….) и в конце-концов остановились на…. Герасиме.

Так и было записано в его паспорте – Герасим Межерицкий. Там были также сведения о дне и месте его рождения, имена и фамилии родителей, то есть все, как в человеческой метрике; не хватало только 5-го пункта – национальности. Поэтому я карандашом дописал: национальность – еврей.
Так и пошел он по жизни – очень породистый, большой белый королевский пудель Герасим Межерицкий с прекрасной родословной и еврейской национальностью.

Первый месяц сын исправно выполнял свои обещания: вытирал лужи, кормил и гулял с Герой. На второй ему уже это немного надоело, и приходилось напоминать о его обязанностях, а в конце третьего месяца сын уехал в Ленинград на день-два повидать бабушку-дедушку и… остался там на несколько лет.
Что делать? Ведь не выбросишь щенка на улицу, а среди знакомых желающих взять его не нашлось. Воленс-ноленс, пришлось мне взять всю заботу о Гере на себя.

Это было очень нелегко. Дело в том, что по приезде в Мурманск мне дали квартиру в районе новостроек, на окраине города. Мало того, наш дом был последним в районе и до единственной автобусной остановки надо было идти минут 15-20.  Автобусы ходили редко, зимой часто буксовали и ломались, в общем на дорогу в Училище и обратно у меня уходило около двух часов.  А ведь Геру надо было днем выводить гулять и накормить! Поэтому, окончив учебную нагрузку, я бежал на автобус, приезжал домой, кормил и выгуливал его и опять ехал в училище заниматься научной работой.
Такой режим очень утомлял меня и сказывался на темпе работ. Зато долгими зимними мурманскими вечерами я был не один в квартире – рядом находилось живое существо, искренне любившее меня (с приближением полярной ночи жена на полгода уезжала в Ленинград).

Я не учил Герочку чему-либо специально, не дрессировал – просто разговаривал с ним, объясняя, что можно, а что нет. Он понимал очень многое, знал смысл многих слов. Например, он не любил процедуру стрижки когтей, и стоило только произнести слово «ножницы» – он мгновенно забирался под кресло и рычал даже на меня, когда я пытался его достать оттуда.
После перенесенной операции на задней лапе он понимал такие слова, как «доктор, врач, операция, шприц, укол, бинт» и др. Услышав хотя бы одно из них в любом контексте, начинал бегать по квартире и жалобно скулить.
Зато слова «гараж, гулять, поедем на речку, машина» вызывали радостную реакцию – он бежал в прихожую и приносил свой поводок и соответствующую одежду (пальто и налапники, если дело было зимой).

Зимними вечерами я часто проигрывал разные пластинки и заметил, что ему больше всего нравились танго Строка. Когда эта пластинка звучала, он подходил к проигрывателю, склонял голову набок и тихонько подвывал. Я часто демонстрировал этот «концерт» друзьям и знакомым.
Спал он со мной – забирался под одеяло, клал голову на подушку и мирно посапывал, недовольно ворча, когда я ворочался.

Некоторые другие особенности поведения Геры приводили  меня, мягко говоря, в удивление – например, его отношение к машине. Будучи, как почти все пудели, спокойным, ласковым и дружелюбным псом, он превращался в лютого зверя, стоило нам подойти к гаражу: злобно лаял и рычал, стараясь укусить любого, проходившего близко к машине или к открытому гаражу.
В машине он всегда садился на переднее сидение рядом со мной (не ложился, а именно садился), не уступая это место никому, и зорко следил за прохожими. Если кто-то приближался к машине, начинал злобно лаять, прыгать с переднего сидения на заднее и обратно, стучать лапами по стеклам и не успокаивался, пока незнакомый ему человек не уходил.

Однако больше всего меня поражала его способность «вычислять» именно мою машину. Как я уже отметил выше, в Мурманске наш дом стоял  на самом крае района и потому гараж удалось поставить в нескольких десятках метров от дома; он хорошо был виден из окон нашей квартиры. Когда я приезжал домой, то всегда в окне видел Геру, он стоял на задних лапах  и стучал передними по окну. А ведь я ездил на автомобиле далеко не каждый день, и он не знал, поехал ли я на работу на машине или на автобусе, или пошел в кино! Мы ставили разные эксперименты: уводили его далеко от дома, чтобы он не мог видеть и слышать мой отъезд, я приезжал домой в разное время…; ничего не менялось – он стоял в окне, когда бы я ни приезжал.

Поскольку движение возле нашего окраинного дома было редким, то я решил, что он различает специфический шум мотора моей машины, хотя и не понимал, как это можно уловить. Однако когда мы вернулись в Ленинград и гараж находился далеко от дома (две станции метро и 10 минут хода от метро), он все равно «вычислял» мою машину: минут за 5–7 до моего приезда домой начинал громко лаять, бегать по квартире, прыгать на входную дверь, и все понимали, что я подъезжаю к дому. Уловить специфический шум мотора среди сотен других автомобилей, двигающихся рядом с моей, было невозможно, и я вынужден был отказаться от такого объяснения. Так я и не понял, как он определял мою машину; может быть, на расстоянии чувствовал мою «душу»? Но тогда надо верить в чудеса, что для меня неприемлемо.

Как-то так вроде само собой получилось, что наша жизнь сконцентрировалась вокруг Геры: надо кому-то быть дома, чтобы, не дай Бог, он полчаса ждал еды или выгула, в отпуск стали ездить порознь, чтобы не оставлять его одного… Весной, когда трасса Мурманск–Ленинград становилась проезжей для легковых машин, я отвозил его в Сестрорецк, где снимал ему дачу; туда приезжали тесть с тещей и ухаживали за ним.

Когда я вернулся из Мурманска в Ленинград, в теплые выходные дни я ездил с Герой на поляну, которую нашел недалеко от Красного Села (40 мин езды от дома по дороге на Таллин), на берегу маленькой, но быстрой и холодной безымянной речки. Там он гонялся за бабочками, птичками, за лесными мышами. Набегавшись, ложился плашмя рядом со мной, вытянув одновременно задние и передние лапы и положив голову между ними (я называл эту позу «шкурой»).
Так мы проводили с ним все субботы и воскресенья (если была хорошая погода) – я отдыхал, читал, готовил еду, иногда купался, а Гера веселился на природе, и нам обоим было очень хорошо. Ничто не предвещало надвигающейся трагедии.

Осенью 1985-го я привез Геру с дачи и, гуляя с ним, обратил  внимание на красноватый цвет его мочи. Присмотревшись, я увидел небольшие сгустки крови. Тут же повел его к доктору, который успокоил меня, поставив диагноз «воспаление мочевого пузыря» и выписав соответствующее лекарство. Через пару дней следы крови исчезли, Гера не выказывал никаких признаков болезни. Поэтому я с чистой совестью стал собираться в отпуск.
Рассказал Гере, что еду в отпуск, скоро приеду, просил не скучать и слушаться «маму». Он облизал меня на прощание, я пожал ему лапу и улетел на Черное море.

Работая в мурманском училище, я имел отпуск в 66 рабочих дней и раз в три года оплачиваемый проезд в оба конца (мои канадские и американские друзья не могут этому поверить – it is impossible, it is incredible!!). С другой стороны, эти 66 дней всегда приходились на июнь-июль-август. В это время все побережье Черного моря всегда было забито потными телами отдыхаюших, на пляжах, как говорится, яблоку негде было упасть, ужасная антисанитария и очереди в столовых, невозможность снять приличное жилье и тому подобные «прелести». Поэтому, как ни хотелось погреться на солнышке после долгих холодных мурманских дней, я не всегда рисковал ездить на юг.

В Ленинграде отпуск был в два раза короче, но зато я мог использовать его в любое время года. Обычно уходил в отпуск в начале октября и ехал «дикарем» в старую Гагру, где на мужском пляже собиралась знакомая компания любителей спокойного отдыха. Это были люди среднего и старшего возраста, которым было что рассказать о себе, о своих проблемах, поделиться собственным опытом. Мы знали многое друг о друге – кто где живет, кем и где работает, семейное положение…

Но настоящим украшением компании был Олег – мистически-загадочный человек лет сорока, говоривший на великолепном литературном языке, обладавший даром талантливого рассказчика и огромнейшей эрудицией. Вот о нем мы не знали ничего: ни откуда он, ни где работает, ни где останавливался в Гагре, женат или нет – абсолютно ничего! Приходил он на пляж часам к 11, раздевался, мы сдвигали свои лежаки ближе к нему, и он начинал очередную лекцию, не разрешая его перебивать или задавать вопросы. Окончив лекцию (1.5–2 часа), он одевался и уходил, предоставляя нам возможность судачить о нем и об очередной из его лекций, которые посвящались разной тематике.

Из них мы узнали, например, о секретном договоре между Гитлером и Сталиным по разделу Европы, о подготовке СССР к нападению на Германию, о том, как немцы в 1915 году привезли Ленина и его компанию в Россию, как «веселятся» дети высокопоставленных партийных бонз, как удалось КГБ украсть секрет создания атомной бомбы и многое, многое другое, о чем в то время никому из нас не было ничего известно.

Мы ему безоговорочно верили, несмотря на то, что официальные сведения по этим
вопросам были диаметрально противоположны: не было никакого договора с Гитлером, атомную бомбу создали советские ученые сами, ну а о том, как  Ленину и его большевистской команде удалось попасть в Россию во время Мировой войны, о жизни высшего руководства страны, о личной жизни Сталина и тому подобное вообще нигде не упоминалось, это было «табу». Мы полагали, что Олег работал в какой-то очень секретной правительственной организации и имел доступ к госархивам.  Интересно, что все о чем он рассказывал впоследствии подтвердилось.

Обсудив очередную лекцию, наговорившись и накупавшись, мы часам к шести вечера расходились. Я шел вдоль всей набережной к маленькой кафешке на краю старой Гагры, где знакомая буфетчица готовила для меня кофе по-турецки (не слишком крепкий и не слишком сладкий), садился и наблюдал великолепный закат солнца. Так интересно и беззаботно проходил обычно мой очередной отпуск послемурманского периода, так прошли и первые три недели последнего отпуска, а потом я получил лаконичную телеграмму: «Гера тяжело болен. Анна».

Следующим утром я пошел в авиакассу, купил билет на ближайший рейс и пошел на пляж попрощаться с приятелями. По дороге зашел в кафешку выпить последнюю чашечку кофе. Сказал  буфетчице Азизе, что вынужден срочно уехать; она заметила, что я очень расстроен и предложила мне погадать. Постоянным посетителям кафешки было известно, что Азиза считается лучшей в Гагре гадалкой на кофейной гуще, но я в эти чудеса не верил и никогда не просил ее об этом, тем более, что за гадание она брала приличные деньги. А тут неожиданно, повинуясь какому-то импульсу, согласился!

Азиза профессиональным круговым движением выплеснула остатки кофе из моей чашки на блюдце, долго что-то там рассматривала, а потом рассказала мне обо всех основных событиях прошедшего периода моей  жизни, о проблемах настоящего и перспективах будущего. О прошедшем и настоящем было рассказано не расплывчато, а конкретно и абсолютно точно!!! Например, сказала, что я воюю с «инстанциями» за восстановление своих прав – действительно, я добивался отмены решения о лишении меня степени доктора наук в связи с эмиграцией брата («бодался теленок с дубом»).

Говоря о будущем, упомянула об ожидающем меня потрясении, о том, что я уеду куда-то далеко и это полностью изменит мою жизнь, что в ней появится другая женщина и что я буду работать до поздней старости. Я был буквально ошеломлен услышанным, а предсказанное «потрясение» связал, конечно, с болезнью Геры. Рассказал обо всем пляжным приятелям, распрощался с ними и вечером уже входил в свою ленинградскую квартиру.

Гера не вышел меня встречать, как делал это всегда, а заплаканная жена шепотом сказала, что у него рак. Я зашел в спальню, он лежал на кровати и не реагировал ни на мои поцелуи и поглаживания, ни на мои оправдания о том, что я не знал о его болезни, что немедленно прилетел, узнав об этом. Спать со мной отказался, ушел в гостиную и лег на пол. Он не хотел простить мне мой отъезд во время его болезни.
Утром я пригнал машину, снес его на руках вниз, положил (сидеть он уже не мог) на переднее сидение и повез на нашу поляну. Однако и там он оставался безучастным и ко мне и к природе. Спать опять ушел в гостиную. Так продолжалось еще два дня – Гера меня игнорировал.

Пришел врач и устроил мне «разнос»: «Вы мучаете собаку, она страдает от сильнейших болей, для собак нет морфия, я ничем ему помочь не могу, его надо усыпить».
Тут уже и я не выдержал: «Как так получилось, я уехал – собака была  здорова, а через месяц Вы требуете ее усыпить! Что Вы за врач!!!».
«Признаюсь, я ошибся, поставив ему диагноз «воспаление мочевого пузыря». Но это ничего не меняет, поскольку наличие крови в моче свидетельствует о конечной стадии рака. И если бы я это диагностировал месяцем раньше, все равно время было безнадежно утеряно. А теперь надо прекратить его страдания, а не искать виновного. Ни Вы, ни я не виновны в его болезни».
Мне ничего не оставалось, как согласиться с ним – я сам видел, что Гера слабеет с каждым часом. Мы договорились, что врач придет на следующий день и усыпит его.

После ухода врача я зашел в спальню, Гера лежал на кровати с закрытыми глазами. Я лег рядом, обнял его и вдруг, неожиданно для самого себя, зарыдал, уткнувшись в подушку. Рыдал как ребенок, слезы лились ручьем, я всхлипывал, пытался прервать эту истерику и не мог. Вдруг я почувствовал, что Гера лижет мне руку, я поднял голову, он дотянулся до моего лица и стал слизывать слезы с моих щек. Я прижался к нему, и уже нельзя было разобрать, где мои, а где его слезы – они слились в один поток горя.
Так мы лежали долго, я шептал ему слова любви, он изредка лизал мне щеки горячим сухим языком. Мне стало ясно, что он меня простил и попрощался со мной.

Следующим утром я вынес его погулять, он уже не только не мог ходить, но и стоял с трудом. Я принес его домой и ушел; просто бесцельно бродил по улицам, стараясь думать о чем угодно, кроме Геры… Пошел в гараж, зачем-то вымыл машину, подкачал колеса, продул карбюратор и, наконец, решился поехать домой. Там меня уже ждала картонная коробка с телом Геранюшки, завернутым в белую простыню.
Положив эту коробку в багажник, поехал на нашу поляну, где в укромном месте вырыл могилку, опустил в нее коробку, засыпал землей, а сверху поставил большой плоский камень, на котором гвоздем выцарапал его имя и две даты – рождения и смерти. Ему было 10 лет.

Чтобы не сидеть дома, я вышел на работу ранее окончания отпуска, что-то делал, с кем-то говорил, куда-то ходил, но все это было как во сне. Все мысли были о Гере, о том, как ему голодно лежать в могиле… На третьи сутки после его смерти, ночью я почувствовал сильную горячую боль в левой части груди, вскочил, начал задыхаться, пошел в ванную, подставил лицо и грудь под струю холодной воды, и боль ушла. Но на работу не пошел, вызвал участкового врача, она пришла, прослушала меня, вызвала неотложку, которая отвезла меня в районную больницу с диагнозом «инфаркт», где я впервые столкнулся с медициной для обычных граждан (до отъезда в Мурманск был молод, здоров и к врачам не обращался, а в Мурманске лечился в Морском госпитале).

В Ванкувере мне несколько раз приходилось обращаться в Emergency с жалобами на боли в сердце. Меня тут же укладывали на койку, не разрешая вставать и ходить, ставили капельницу, устанавливали иглу для ввода специального раствора, через пять минут снимали кардиограмму и брали кровь на анализ, через 15-20 минут делали рентген сердца и легких, и через 30-40 минут доктор имел полную картину моего состояния. Это в Ванкувере.

В ленинградскую больницу меня привезли в пятницу около 5 часов вечера. Более часа я ждал дежурного врача, который, просмотрев документы скорой помощи, вызвал нянечку, и та повела меня в кардиологическое отделение (метров триста от приемного покоя). Поместили меня в небольшую палату, рассчитанную на четверых, в которой вплотную стояло семь коек. Никаких занавесок или перегородок между кроватями. В отделении была еще одна палата, где находилось 22 человека; общий туалет на все отделение в конце коридора с одним унитазом.
Пришла медсестра, принесла мне застиранный ветхий халат и упаковку нитроглицерина.  Более никто ко мне ни в этот вечер, ни в субботу, ни в воскресенье не подходил (с диагнозом «инфаркт!»). Только в понедельник, после ругани с завотделением, мне сделали расширенную кардиограмму и инфаркта не обнаружили. Оказалось, что у меня был сильный спазм сердечных сосудов на фоне многодневного стресса.
Я настоял на выписке, хотя завотделением, которой уже звонили с моей работы и немного напугали, сменила свое обычное безразличие к больным на «заботу», предложив курс лечения. Вызвал такси и приехал домой.

Едва я переступил порог, как из глубины квартиры выкатился маленький, беленький, пушистый комочек. Пудель!!! Оказывается, жена успела купить его, пока я был в больнице. Я взял его на руки, прижался к нему лицом, и он лизнул меня в губы. Впервые после смерти Геры я вздохнул свободно.
…Нового пуделя мы назвали…. Герасимом. Жизнь продолжалась.

P.S.
В 1990-м я круто изменил течение своей жизни, эмигрировав в Канаду (сбылось одно из предсказаний Азизы), а в 1991-м сын привез в Ванкувер младшего Геру. Он вырос в большого, красивого, умного пса, но не обладал талантами Геры-старшего.
В 1992-м уже бывшая к тому времени жена (очередное предсказание гадалки), увезла его обратно в Ленинград, где он умер от рака в 10-летнем возрасте, повторив судьбу Геры-старшего…

… С тех пор я даже не мечтаю о собаке…

Анатолий Межерицкий, Ванкувер

Leave a reply