БОБРИК

site2Колхоз
Иным из читателей стремительно уходящее советское прошлое хотелось бы поскорее забыть, хотя это и трудно, а другим забывать его ну никак не хочется, потому что ностальгировать по уже достаточно удалённой молодости из нашего ванкуверского настоящего приятно и даже комфортно. В этом своём коротеньком писании я надеюсь угодить второй категории и поднять настроение первой. Это воспоминания о позднем сентябрьском вечере 1976 года в одном советском колхозе.  Но сначала о том, что же такое представлял собой «колхоз».

Как говаривали в Одессе, «это было нечто!» Конечно, желающим всерьёз изучать советский феномен «КОЛлективного ХОЗяйства» надо бы обратиться к трудам историков, в которых любой сможет найти истории о торжестве коллективизации, о раскулачивании с неизбежными голодом и Гулагом, ну и о прочих прелестях.
К счастью, в мои студенческие 70-е колхозы и пришедшие им на смену совхозы уже превратились в опереточную постановку, где люмпенизированные актёры пили, не просыхая, прямо на всесоюзной сцене и сюжет вертелся вокруг известной параболы:  Она любит Его, а ещё больше – жигулёвское пиво, и, по заданию руководства, труд генерального секретаря Брежнева «Целина». А Он любит свой трактор, в тени которого вместо работы можно выпить и закусить. А ещё вдвоём они любят советскую власть, которая выдаёт два раза в месяц зарплату.

Понятно, что бесконечно долго это продолжаться не могло, и когда благие идеи когда-то идейных коммунистов накрылись даже не медным, а деревянным тазиком реальности, сельское хозяйство задеградировало потрясающими темпами и нехватка еды стала повсеместным явлением. В результате кормила СССР зерном далёкая тогда Канада.
Избавиться от колхозов в рамках победившего самого себя социализма не представлялось возможным. Сам процесс загнивания сдерживался так называемой «помощью» колхозам со стороны городского населения страны. По разнарядке райкомов компартии миллионы служащих и студентов отправлялись на спасение сельского хозяйства. Естественно, при этом страдали все остальные отрасли экономики. Но разве реальность когда-либо останавливала большевиков?

В отличие от рабочих и служащих, студенчество – вместо видимого и ощутимого экономического ущерба – складывало в виде жертвы и превращало в пепел на алтаре советского фарса  своё потраченное время. До месяца обучения в год студенты высших учебных заведений тратили на бредовую работу на полях необъятной Родины, куда их и отправляли эти самые ВУЗы, повинуясь приказам партии.
Отказаться было невозможно, потому как отказ от участия в советском идиотизме означал изгнание из университета, конец ещё не начавшейся карьеры и нормальной жизни.

Всё же написать, что время для меня было потеряно абсолютно зря, у меня не поднимется ни шариковая ручка, ни компьютерная клавиатура. Да и не может время быть потрачено зря на все 100 процентов, когда тебе нет и двадцати, из ушей льётся тестостерон, а на 24 парня на курсе приходится 80 девиц!

Бобрик
Культовая советская прическа «бобрик» (она же «ежик»), а также шапки из шкуры мифического животного бобрика (на самом деле эти шапки делали из генно-модифицированных кроликов, а не из бобровых детёнышей) есть понятия вторичные.
Первичными же Бобриками являются населённые пункты, которых больше десятка насчитывается в Белоруссии, России и на Украине. Только в Одесской и Черниговской областях этих Бобриков по две штуки есть.

Бобрик, о котором пойдёт речь, находится между Киевом и Нежином, ближе к последнему с его всемирно известными нежинскими огурчиками.

Именно туда первого сентября 1976 года направили студентов 2 и 3 курсов нашего химического факультета с благой целью спасения загубленного колхозного урожая.
Поездка в Бобрик на электричке из центра Киева заняла часа полтора. На месте нас, студентов, выгрузили возле увитого плющом станционного туалета, погрузили в грузовики и минут через десять вывалили у стоящих буквой «П» бараков. Дамы получили для проживания перекладину буквы, а мужская группа заселилась в левую её ногу.
В правой ноге поселили отправленных на подвиг спасения урожая студентов института культуры, или, как мы их быстро переименовали, “культуристов” – с ними, как оказалось, было приятно общаться и употреблять напитки из сельпо, тем более, что они туда за ними сами бегали.

В стогу с Председателем
Рабочие дни до поры до времени протекали довольно стандартно. Приходилось собирать на грядках и паковать в деревянные ящики бесхозные нежинские огурцы, которые иногда перерастали по размеру кабачки, а также помидоры и прочую «овощь». Вечер был свободен и занят выпивкой, купленной в сельпо, игрой в преферанс, лёгким и нелёгким флиртом под неусыпным оком поставленных над нами для контроля нашей морали и работы на поле целых двух доцентов. Но куда им было уследить за всем и за всеми!

За бараками на скошенном поле высились два здоровенных стога. Солома прела под солнцем и дождём, дабы колхозные скотинки смогли её прожевать в течение зимы.
Я присматривался к стогам, особенно к ближнему, неделю после приезда. И вот в четверг, одолжив у парней с младшего курса самодельный транзисторный приемник, по которому втайне от доцентов мы слушали вражеские радиостанции Би-Би-Си и «Голос Америки», и, запасшись бутылкой портвейна, я пригласил даму на прогулку в стог. Её звали, допустим, Юля (реальное имя называть не буду – и не просите).
Закатное солнце устроило потрясающую иллюминацию и подсвечивало все бугры на скошенной ниве. Цикады, как водится, цикадили, создавая интимное звуковое сопровождение, но комары куда-то исчезли, и их назойливого звона как не бывало на этом, таком прекрасном и наполненном приятными ожиданиями, свете.

Увы, первый стог в пятистах метрах уже был занят с двух сторон другими парами. Пришлось нам прогуляться ещё метров триста до стога номер два. Мы были одни!
Хотя не совсем. Местные мыши, обжившие стог задолго до нашего визита, крайне разволновались и устроили писк, боясь за свой дом, хлеб и жизненное пространство. Но потом успокоились, наверное, решив, что мы не посягаем на весь стог и нам двоим достаточно одного фрагмента, а может, смирились, осознав, что это кара небес за обжорство, и свято поверили, что всё устаканится рано или поздно, и что время всё излечит. Хотя слово «устаканится» вряд ли было тогда у мышей в обиходе. Наверно, в силу проживания в зерновом угодье, в ходу у них было слово «перемелется». Но, так или иначе, мыши затихли, а может, мы их просто перестали слышать, так как я настроил приёмник на приличную музыку группы АББА, льющуюся откуда-то из капиталистического делёка.
Под эту музыку и под совместные несколько залпов портвейна я начал избавлять Юлю от ряда не нужных ей в стогу предметов одежды. Задача была замысловатой. И не только из-за отсутствия опоры в море соломы. По молодости лет и по недостатку опыта, застёжки на броне предметов советского целомудрия требовали то ли навыка, то ли терпения. А где мне было их взять, утопая в этом стогу?

Почему, о, почему прогресс человеческой инженерной и прочей мысли не привёл до сих пор к избавлению мужской части популяции от жестокой необходимости расстёгивания этих дурацких крючков?  Впрочем, все эти мысли достаточно быстро исчезли вместе с падением шлеек.

Надо отдать Юле должное – она абсолютно не помогала мне в деле борьбы с одёжной напастью и для виду даже слегка мешала, как, наверно, и положено было юной деве, блюдущей свой моральный облик “строительницы коммунизма”.
Последняя излишняя часть дамского туалета всё ещё была надета на изначальную часть её организма, когда то ли её ножка, то ли моя рука задели приёмник. Волна съехала, и из аппарата вместо модных западных мелодий полились звуки третьей части 2-й сонаты Шопена, известной в советском просторечии как «Похоронный марш».
- Ай! Неужели? – подумали и произнесли мы вдвоём!
И впрямь, вслед за маршем на чистом русском языке диктор заявил на всю вселенную: «Закатилось великое Солнце. Весь мир скорбит!»
Моя правая рука даже соскользнула при этом с уже освобождённых от крючкастых полушарий фрагментов Юлиной фигуры.
«Боль утраты велика! – глотая скупую слезу прямо в эфире, продолжил голос – Умер председатель Мао»…

И после этих слов, наполненных вселенской скорбью, именно там, в стогу, впервые в жизни я одновременно постиг глубинный смысл слов «облом» и «сюрреализм».
По первому пункту я был обнадёжен и сразу же обманут в моих лучших ожиданиях – на Родине всё оставалось на своих местах. По второму… Юлечка, то ли под влиянием новости, то ли из-за внутреннего садомазохистского настроя, категорически противилась моим желаниям сменить волну чертового приёмника. Скорбные мелодии продолжились с вкраплёнными в них рыданиями и воплями диктора…

Полная луна освещала наш скорбный мир, и прогулка по буеракам из стога в барак часом позже не явилась особо трудной. Там, в бараке, я вручил самодельный приёмник его владельцам с крайне ограниченными словами финитной благодарности, а потом, лёжа на койке, тщетно пытался понять, нужен ли человеку подобный жизненный опыт. Я не знаю ответа на этот вопрос и поныне, много лет спустя. Хотя с тех пор и утекло много времени.

Менялись страны, работы и здоровье. Под марш Шопена ушло в небытие в полном составе всё советское политбюро. Исчезли и колхозы, и социалистический строй. А новые поколения на родине − ну что с ними делать −  всё ждут перемен и похоронных маршей по радио….

А ещё, до сей поры мне не удалось встретить ни одного человека, которому доводилось бы заниматься с дамой хоть чем-то подобным под похоронный марш Шопена, который в ту сентябрьскую ночь плавно перешёл во вторую, тоже похоронную, часть третьей симфонии Бетховена, а затем снова возник из китайского небытия через полчаса. Да если б таковой человек нашёлся, я очень хотел бы осведомиться о его опыте и, конечно, ответил бы на встречные вопросы…

Через неделю  после той памятной мне ночи в колхозе пошли дожди. Стало холодно, и из-за употребления для сугреву на троих двух бутылок водки без закуски произошла забастовка, но чудесным образом не произошло ожидаемого народом членовредительства. Обо всём этом я напишу когда-нибудь потом…

Г.Хаскин, Coquitlam, February 2017

Leave a reply