ЖЕНСКАЯ ДРУЖБА

site1- Ты умная или дура? Зачем ты купила эти сапоги? Знаешь, на кого ты в них похожа? На щегла в ботфортах. Ты понимаешь, что женщинам маленького роста не идут высокие сапоги? И с чем ты собираешься их надевать? С короткой юбкой? Ты представляешь, насколько она должна быть короткой? Чтобы явить человечеству хотя бы сантиметр твоих ног, тебя спасут только гимнастические трусы!

Посредине комнаты стояла Женька  – маленькая, щуплая молодая женщина, обутая в новые кожаные сапоги ржавого цвета с высокими голенищами. Неподалеку от нее, на ковре, лежала большая черная коробка со сдвинутой набекрень крышкой, из-под которой торчали раскудлаченные листы папирусной бумаги. Напротив Женьки на диване расположилась Клара. Её крупное, обильно сдобренное подкожными накоплениями тело величественно возлежало в царственной позе.

Женька, слегка оттопырив ягодицы, статно вышагивала по ковру взад и вперед. Неожиданно она остановилась, собрала волосы в пучок, приподняла их на затылке и, еще раз оглядев обновку сверху, заключила:
- А, мне нравится.

- Что тебе нравится? – оторопела Клара. Ее голубые глаза, облаченные в узкие очки с толстыми линзами, округлились. – Что тебе нравится? Вид сверху? – Клара стрельнула в Женьку негодующим взглядом.

В ответ, Женька, не отрывая глаз от сапог, жеманно пожала плечом.

-  Так вот что я тебе скажу, дорогая,  – многозначительно начала Клара. – Может, тебе – в метре от земли – и кажется все это пропорционально прекрасным … Но это не так! Я сижу здесь на диване и смотрю на тебя в упор и, знаешь, что я вижу? Поверженный памятник Сталину в Будапеште!

При этом Клара просверлила испепеляющим взглядом Женькины сапоги.

– После событий 1956 года в Будапеште, – продолжала она, – в центре города на пьедестале стояла пара здоровенных каменных сапог высотой с трёхэтажный дом и – ни черта больше.

Женька подняла на подругу глаза, и полюбопытствовала:
- А куда тело делось?

****
Пролетели выходные. Понедельник явился идеалом осенней теплоты и света. Кто работал в офисе, мог видеть солнце через окно, подставлять ему своё лицо и щуриться от удовольствия, как разомлевший котик на подоконнике. Но не мог вдохнуть воздуха с ароматом опавших листьев, пошаркать их носком ботинка …

Благо, рабочий день закончился засветло. Клара свернула в тупик и припарковала машину у обочины своего дома.

На крыльце перед её домом сидели двое: Женька и её трехлетний сын Сашка: он, глубоко вжав в себя щёки, тянул через трубочку сок из коробочки, а она, обняв большую черную коробку, смотрела вбок на кирпичную стену .

Клара открыла дверь машины, ступила на газон и двинулась к гостям.
- Хорошо сидим, бродяги!

Сашка вскочил с места и пристроился к Кларе.

- А ты что? – обратилась Клара к неподвижно сидящей Женьке. – Цемент холодный. Болячку себе на это место заработать хочешь? – с этими словами она шагнула вперед и отворила входную дверь.

Сашка, не дожидаясь приглашения, проскользнул в приоткрытую щель. Клара стояла у порога и выжидательно смотрела на Женьку. Та, в свою очередь, не поднимая глаз на подругу и не отрывая рук от коробки, медленно спустила правую ногу одной ступенькой ниже и встала.

- Клара, он сказал сдать сапоги, – потупив взгляд, тихо проговорила Женька.

Женщины переступили порог, разулись и прошли в гостиную.

Неподалёку от обеденного стола, на полу, крепко обняв большого рыжего пса за шею, сидел Сашка. Прижатый к стене и сдавленный крепкими детскими объятиями, престарелый  ретривер смотрел на Клару глазами обреченного заложника.

- Что, Проша? – ласково обратилась к собаке хозяйка. – Пришел твой массажист? Промнет тебе твои старые бока.

Женька присела на край стула у чайного столика, опустив коробку на пол у своих ног. Клара погрузилась в высокое кресло напротив.

- Когда он услышал сколько они стоят, – продолжила Женька, кивнув в сторону черной коробки, – сказал, что такие вещи носят только обеспеченные дамочки или молоденькие девчонки. А я – и ни то, и ни другое, – после этих слов Женька обреченно ссутулилась.

- Сдать – это не проблема. – спокойно заметила Клара.

- Клара! – оживилась Женька, вскинув на подругу взгляд полный надежды. – Но как я их сдам? Они одёваны несколько раз, и на каблучке – царапина… Клара, ты поможешь мне их сдать?

- Дело совсем ни в этом. Зачем их сдавать? Ведь они так нравятся тебе, – Клара проговорила это мягким, бархатным голосом.

В ответ Женька уставилась в окно отсутствующим взглядом и обреченно замотала головой.
- Он сказал, что я похожа в них на деревенскую кривляку.

Клара вздрогнула будто от внезапного звонка, выпрямилась и, подавшись всем телом вперед, спросила:
- Скажи мне, подруга, а на кого похож человек, сидящий за рулем своего авто и яро подтанцовывающий под музыку радиоприемника? – Кларины, почти прозрачные, голубые глаза сузились в тонкие щелки и, поблескивая через линзы очков враждебными искрами, просверливали несчастную Женьку насквозь.

Женька молча смотрела на Клару и часто хлопала глазами.

- Он похож на сумасшедшего, барахтающегося в припадочных конвульсиях, – ответила на свой вопрос Клара. – И почему? Потому, что музыка играет только для него, а другим ее не слышно. – Клара выдержала паузу до тех пор, пока не убедилась, что Женька представила человека, неистово дергающегося за рулем автомобиля.

- Так вот, – продолжала Клара. – Он, муж твой, музыки, которая играет внутри тебя, не слышит. И потому всё, что ты ни делаешь в жизни – для него мерзкое кривляние, – после этих слов Клара снова погрузилась в глубину мягкого кресла, поставила локти на подлокотники и, сцепив пальцы рук в замок, приняла позу священника, читающего проповедь своему прихожанину. – А еще страшнее, когда твой муж играет свою собственную музыку для тебя. Он уверен, что он и есть тот единственный и виртуозный музыкант, выводящий мелодию, под которую тебе нравится танцевать…

Женька перестала моргать глазами и растерянно произнесла:
- Клара, по-моему, во мне никакая музыка не играет …

- У всех живых людей внутри играет музыка, – многозначительно понизив голос, проговорила Клара. – В народе это называют – «душа поет». Только у покойников – полная тишина. Их душа улетела, и тело без нее покоится.

- Клара, у моих родителей на старой квартире, когда я еще в садик ходила, была радиола “Комета” шестидесятых годов, – невпопад выпалила Женька. – Помнишь те модели? Такие большие ящики с деревянными полированными боками, кремовой сеточкой впереди и двумя круглыми ручками посередине. Эдакая дорогостоящая мебель, стоящая на столике и накрытая белой накрахмаленной салфеткой. В полумраке, когда был включен приемник, радиола казалась мне пучеглазым роботом с оскалом перламутровых клавиш. И если никого не было рядом, я подкрадывалась к нему, осторожно протягивала руку к круглому «глазу» и слегка касалась его пальцами … Раздавался ушераздирающий треск и скрежет. Мне казалось, что робот рычит на меня.

Клара,  глядя на Женькино лицо, светящееся детскими воспоминаниями, с грустью заметила:
- Если бы мы могли видеть в друг друге детей… Всю нашу жизнь …

Женька заёрзала на стуле.
-  Клара, а эта музыка внутри нас … я могу слышать всех-привсех?
- Слышать музыку всех окружающий тебя людей невозможно, дорогая. Оглохнешь. Мы способны слышать только избранных, – Клара величественно приподняла подбородок, подчеркивая многозначительность сказанного и добавила, – избранных нами в любимые и друзья.

Женька оживилась:
- А меня ты слышишь?

- Да-а, – с наигранной важностью протянула Клара. – Как мы уже договорились, ты у нас – радиола, которой напрочь скрутили глазастую ручку громкости. А историю, как я тебя  «выбрала», рассказать могу.
Скажу тебе честно, в дружбе между представителями женского пола я, было, уже совсем разуверилась. И разочарование моё зародилось давным-давно, еще в школе. Не могу даже представить, что кто-нибудь из наших девчонок в классе хотел бы носить величественный титул «Ларкина лучшая подруга».  Я была самым некрасивым созданием пятых классов – длиннорукий великан с лошадиным лицом. Внутриутробное чувство уродства сжимало моё тело в позу ссутуленного гиганта, которому пронзили пикой кишки. Полагаю, что и лицо моё косило от боли тоже. Парадокс заключается в том, что тянуло меня к смазливеньким хихикалкам. Я наивно полагала, что так может восторжествовать природная справедливость: «красивая, но глупая» и «некрасивая, но умная» могут быть совершенным дружественным союзом. Но, увы. Ни одна из напыщенная финтифлюшек не хотела признавать себя дурой. Они соблаговоляли мне находиться рядом с ними, но в друзья меня не записывали. Более того, за право быть в их окружении они требовали оплату в монетах восхищения и обожания.
Меня эта роль не устраивала. И я оставила эту пустую затею и пустила себя в независимое плавание. Не подумай, что я была единственной умной девчонкой в классе и не могла найти себе равной. Мне было просто безумно скучно с этими заумными пятёрочницами. Они раздувались внутри напыщенной гордостью за себя и за ум, им даденный, так сильно, что вытесняли из себя обыкновенную человеческую глупость. А человек без здоровой порции глупости – наполовину дохлый.
Я обходилась без подруги, пока тебя не встретила. Помнишь тот вечер, когда мы познакомились на дне рождения нашей общей приятельницы? Ты стояла у окна в этом идиотском кардиганчике рядом со своим мужем и с сыном на руках. Картинка была комичная до грусти: маленькая, тоненькая женщина держит на руках пацана в половину собственного роста. В той комнате, среди множества  народа, при всем при том, что рядом с тобой был твой муж и ребенок, я почувствовала, что ты – абсолютно одна. Внутри меня раздался истошный крик «Я нужна ей!» – Клара, полагая, что последняя фраза растрогает  Женьку, посмотрела на нее с нежностью.

Но вместо этого  Женька, слегка нахмурившись, спросила:
- А почему ты назвала мой серый кардиганчик «идиотским»?

- Все кардиганы с длинными, свисающими бортами впереди и короткой спинкой я называю «идиотскими». Борта спереди свисают острыми лоскутами до самых колен, а спинка – короткая, откусана выше попы. Скажи мне, пожалуйста, что она греет? Перди-отвод это, а ни кардиган.

Женька обреченно вздохнула.
- Ларка, ты же знаешь, я занималась спортивной гимнастикой, – произнесла она скорбно. – Сколько помню себя в детстве, мне хотелось только три вещи – есть, спать и тренироваться. Мы тренировались два раза в день: пару часов утром и вечером. Другой жизни я не знала. Гимнастический купальник и спортивный костюм – вот и весь мой гардероб. Результат? – Женька обреченно мотнула в сторону черной коробки. – Я совершенно не умею одеваться.

- Дорогуша, – добродушно выдохнула Клара, -  как при такой «насыщенной» человеческим общением жизни боженька сподобил тебя выйти замуж в семнадцать лет? Ведь твой рыжий – не спортсмен?

- Он не рыжий, он блондин, – поправила её Женька. – В том-то и дело, – она грустно усмехнулась, – … в его волосах. Это было последней зимой перед выпуском в школе. По выходным мы тренировались в новом спортивный комплексе за рекой. Клара, знаешь, какой это был замечательный комплекс! Просто чудо! Для нас, детей из маленького провинциального городка, где четырёхэтажные хрущёвки по  центральной улице Ленина считались верхом достижения социализма, спортивный комплекс с алюминиевыми балками, гигантскими прожекторами под десятиэтажным потолком и гладенькими, пластиковыми сидушками для зрителей, казался космическим ангаром с планеты Марс.

Женька откинулась в кресло и задумалась.
Она вспомнила то тёмное, морозное воскресенье, когда снег под ногами хрустел как крахмал. Холод щипал щёки. А воздух был таким холодным, что дышать можно было только прислонив варежку к носу.

Входная  дверь чавкнула и отворилась. Команда вошла в зал. Морозный воздух увязался вслед за ними белым облаком, покрутился вихрями и рассеялся. Из-под сводов крыши разливалась музыка. Зал был пуст. Только в центре освещённого подиума, верхом на гимнастическом бревне сидел парень. Он шаркал наждачной бумагой по деревянной поверхности, низко склонив голову. Его светлые волосы, сбившиеся в густую, длинную чёлку, закрывали лицо.

- Просто парень, но волосы … – протянула Женька блаженно и, прикрыв веки, втянула воображаемый аромат чувства, одурманивший её в тот миг. Миг, когда худенький парень, сидевший на бревне, взмахнул головой. Его чёлка, будто волшебная метла, осыпала Женьку сказочной пылью. – С того воскресения я просто сдурела, – с ноткой сожаления заключила она.

Послышалось еле уловимое скуление. Женщины повернули головы в сторону обеденного стола, где на полу, плашмя, на боку, лежал седой Проша с широко открытыми глазами, а поверх него,  навзничь, раскинув руки по сторонам, спал Сашка. Волосы мальчика ниспадали на собачью шерсть и  сливались с ней по цвету – казалось, что бледное Сашкино лицо произрастает из бока собаки как барельеф.

Клара пристально разглядывала Сашкино лицо: его выпуклый лоб, округлые, глубокие глазницы, тонкую, почти прозрачную кожу с просвечивающими голубыми сосудиками, а затем заключила:
- Какой все таки, Женька, твой муж несимпатичный.

****
Спустя два дня, ближе к обеду, в доме у Клары раздался телефонный звонок.
- Алло? – раздался хриплый Женькин шёпот. – Клара, я порвала связки на правой ноге.
- Когда?
- Вчера.
- Как тебя угораздило, господи?
- Мы поругались с мужем из-за сапог. Я психанула. Натянула сапоги и выбежала на улицу. Поскользнулась … Клара, оказывается, сухожилия, когда рвутся, так громко трещат!
- Почему ты мне не позвонила?
- Мы ночью уехали в скорую, я не хотела тебя будить.
- Глупая.
- Клара, мне неудобно тебя просить … – в трубке послышалось прерывистое сопение. – Я так хочу твоей домашней лапши, просто плакать хочется.

****
Через час Клара стояла перед дверью Женькиной квартиры, держа перед собой ушастую шестилитровую кастрюлю, замотанную в полотенце. За дверью послышалось клацанье костылей. Дверь отворилась. На пороге, провиснув между алюминиевыми палками, с задранными до самых ушей плечами, стояла Женька.

- Ты что, одна? – изумилась Клара. – Некому больше дверь открыть? – с этими словами она шагнула внутрь.

Женька мелкими подскоками, спиной назад запрыгала в глубь коридора. Клара скинула туфли и направилась в кухню.

- Он на рыбалку уехал, – ответила Женька.

Клара замедлила шаг.

- Он так стресс снимает, – как бы запросто заметила Женька.

Клара повернула голову в сторону подруги. Линзы её очков блеснули зловещими искрами. Под прицелом прищуренных Клариных глаз Женька испуганно распрямилась и часто захлопала ресницами.
- Я знаю. Я бы тоже так не смогла… Бросить хромого…

Клара продолжала стоять неподвижно.

- Но где-то он прав, – продолжала оправдываться Женька. – Мы такие разные – мужчины и женщины…

Клара приподняла кастрюлю до уровни груди и, толкая ее перед собой по воздуху, будто круглую подводную мину образца Второй Мировой войны, двинулась на Женьку и, не дойдя до нее одного шага, остановилась.

- Да. Вы – разные. У тебя – дырочка, а у него – палочка. Но это не дает ему права нанизать тебя на нее и крутить из стороны в сторону, как ему хочется, – сказала Клара, как отрезала, и пошла на кухню.

Женька поплелась вслед за ней.

- Клара, ты права. Мне давно надо было развестись…

- Нет никакой надобности разводиться, – Клара поставила кастрюли на стол и сняла с неё полотенце. – Садись.

Женька прислонив костыли к стене, допрыгала на одной ноге до стола и послушно села.
- И зачем я купила эти растреклятые сапоги? – Женька обречённо уронила щёки на ладошки. – Клара, скажи, я – дура?

- Никакая ты ни дура, – Клара сняла крышку с кастрюли, зачерпнула поварёшкой жижи погуще, аккуратно опрокинула содержимое в глубокую тарелку и поставила её перед Женькой.

Женька взяла ложку, склонилась над тарелкой и замерла, глядя в самый её центр.
- Когда я увидела их на полке в магазине, я почувствовала, что нашла клад, который искала всю свою жизнь. Мне казалось, надень я их, то превращусь в ту, которой давным-давно мечтала стать.

Женька зашмыгала носом.

- Не реви, подруга! Из твоей радиолы зазвучала музыка, – улыбнулась Клара. – Хлебай лапшу.

Ирина Риф,
Ванкувер

Leave a reply