В ПРОВИНЦИИ И ДОЖДЬ – РАЗВЛЕЧЕНИЕ…

site6Наш автор БОРИС КРИГЕР – писатель, философ, поэт, член Международной Академии Наук, Союза писателей Москвы, ассоциации научных писателей Канады, канадской ассоциации философов, Национального космического общества, Королевского астрономического общества Канады, планетарного общества, футурологического общества “Будущее мира”. Издается на русском, английском, французском, немецком, китайском языках и иврите под псевдонимами Bruce Kriger, Bernard Kriger, Baruh Kriger и Kai Li Ge.

Чарующая простота атлантических провинций во все глаза глядит на нас иллюминаторами небес. Они влекут в надоблачные пространства. Пристань Сен-Джонса (St. John’s) продувается шквальными ветрами. Я расставил руки в стороны. Почему-то я всегда так поступаю на берегу морей-океанов, но и в этот раз взлететь мне не удалось…

Празднество полета пришлось отложить до моста через пролив. Мост Конфедерации (Confederation Bridge) – это не просто чудо света. Ощущение воспарения над пучиной окрыляется тривиальной мыслью о том, что человек действительно может все! Построить мосты через океаны! Побороть смерть!
И даже, возможно, в один прекрасный день победить в себе самом отъявленную сволочливость, что было бы, пожалуй, даже важнее победы над смертью… Действительно, если бы нам дали выбирать между повсеместным искоренением сволочизма в людях и банальным бессмертием, мы бы, пожалуй, склонились в сторону искоренения, ибо не велика цена вечной жизни, проведенной в стане сволочей.

site7Итак, мост изгибается над проливом, и вы начинаете снижаться к едва проглянувшим под перьевыми взмахами ваших фантазий берегам.

Найти себя можно только в провинции, вдали от уханья механических аксессуаров. Остров Принца Эдварда – плоский, как лист дешевого картона, и является идеальным полигоном для поисков утраченного “я”, а также для приобретения молодой картошки по бросовым ценам, ибо сей мудрый сельскохозяйственный продукт выращивается островитянами повсеместно.

Мы редко отдаем себе отчет в том, что картошке человечество, или по крайней мере Европа, обязано появлением чуть ли не доброй половины своих сынов. Этот давно привычный нам корнеплод, некогда завезенный из Америки, давал такой урожай биомассы на единицу посевных площадей, что во многих селениях голод отступил на второй план, и люди с увлечением принялись за деторождение. Весьма занимательное хобби, должен вам признаться. Обязательно попробуйте на досуге.

На острове я остановился в деревушке Victoria-by-the-Sea (в моем вольном переводе: Виктория – на море и обратно). Хозяин постоялого двора говорил об океане в женском роде, словно о своей жене, подруге, королеве, корове, можете продолжить этот список сами.
“She can get pretty ugly!” – “Она может сделаться весьма скверной!” – торопливо возражал он на мои сетования, что гладь пролива скорее напоминает жидкое стекло, чем поверхность океанических вод.

О мосте местный житель тоже отзывался в женском роде. Он, как и все его односельчане, говорил с каким-то придыхающим, чуть ли не норвежским, акцентом, которому северные морские народы, видимо, учатся у чаек.
А может быть, он был каким-нибудь забытым потомком викингов, явившихся на эти берега задолго до открытия Америки суетливым Колумбом. И вот откуда взялся этот женский род в отношении весьма мужественных объектов: океан, мост…

А я-то думал, что, по правилам английского языка, женский род неодушевленному предмету присваивается исключительно тогда, когда этот предмет – корабль (”ship”). Ну, такое уж сделали англичане исключение. Все же остальные неодушевленные предметы относятся к среднему роду… Видимо, я оказался не прав. Жизнь диктует свои правила орфографии.

Поскольку мост тоже оказался женщиной, островитянин не доверял этому новоявленному строению и переживал, долго ли оно простоит посреди океанского пролива.

Хотя, по совести говоря, именно наличие моста и привело меня к нему в качестве постояльца, потому что без моста я ни за что не поперся бы на этот остров, представляющий собой в экзистенциальной основе своей огромное картофельное поле.
Хозяин все равно сетовал в душе, что к ним в деревушку больше не приходит паром с континента, и дела оставляют желать лучшего. Как говорится, “финансы поют романсы”, “карманы пишут романы”, а “кошельки собой торгуют у реки” и так далее и тому подобное…

Такие разговоры можно услышать в любой канадской глубинке, которая чахнет потихоньку, отдавая самое лучшее ненасытным городам, этим “мегаподлисам” (по выражению одной прозорливой дамы).
… Вот и дочка хозяина проживает в Торонто, видит старика редко. Он гордо заявил, что дочь расследует жалобы на врачей, и я, к его удовлетворению, веско подтвердил, что это занятие интересное и многогранное.

Далее мне стало скучно, и я вышел на воздух…

Маслянистые воды обалдевшего от абсолютного штиля залива неподвижно отражали остовы рыбацких шхун. На причале шумел бар. Из открытых дверей доносились пьяные крики и пение.
Луна присутствовала в картине и, цепко вонзаясь в мою память нелепым отсветом фольги, выбрасывала впереди себя идеальную по своей геометрии лунную дорожку.

Неслышное присутствие луны на небе нам кажется явлением малозначительным, бросовым. Но ведь не зря кто-то изрек, что в провинции и дождь – развлечение. А луна… Что луна? Ну, еще один фонарь, блеклое пятно, серебряная монета, нелепое небесное тело, волнующее разве что психически неустойчивых типов да несостоявшихся астронавтов.

Многие природные явления проистекают незаметно для нас, а большинство сюжетов мироздания свершаются и вовсе без свидетелей. В который раз мы прохлопали неповторимый закат? И снова без нас расцвели какие-то невыразимые голубенькие цветы за околицей.
Да только ли в цветах дело? Словно независимо от нас, родились наши дети, как-то параллельно с нами они выросли… Где-то за границами поля зрения остались друзья, книги, города, пророки из пыльной Библии, возня вокруг незначительных неприятностей, отжитые вечера и прошмыгнувшие перед полусомкнутыми веками побудки…

Мы не можем охватить всего своего бытия без остатка и, концентрируясь на чем-то одном, постоянно ощущаем невнятное чувство обкраденности и недоданности, нам слишком мало той жизни, которая, казалось бы, протекает во всех направлениях, но на поверку оказывается плоской и одномерной.

Вот и эта плоская, одномерная луна, незначительная и с виду мирно дышащая наружными туманами, не имеет к нам отношения. Но мы сами порой не имеем никакого отношения к самим себе, и поэтому не удивительно, что луна в городах вообще не имеет никакого значения. А вот в глухих лесах это неприметное светило может стать символом жизни и смерти. Случилась лунная ночь – и нашел ты дорогу домой, а выдалась безлунная – и сгинул без следа…
Так что не нужно надсмехаться над канадской глубинкой. В городах – дикие автомобили, а у нас – недобрые голодные звери. В городах – бандиты, а у нас – глубокие овраги да бескрайние просторы безлюдных болот. В городах – темные переулки, а у нас – безлунные ночи, помноженные на не менее темные предрассудки.

Вслушайтесь в подрагивающие звуки “Лунной сонаты”. Разве она не рассуждает степенно и размеренно о том же самом? Разве не заключен в ней тот же скорбный вздох латентного отчаяния, вечного сожаления о проходящих мимо нас полотнах подлунного бытия, растворяющихся в блеклых лучах латунного света?

Избавьте Соломона-многоженца
От скорбного признанья тупика…
Мир – очень неустойчивое донце
Сосуда, не разбитого пока.
Мир – очень незастенчивое действо
Всего, что управляется извне.
Оставьте чародеям чародейство
Отдушиной в проветренном окне.
Ну, а для тех, кто этим миром болен
И в глухоте забылся, сгоряча,
Я “Лунную сонату”, как Бетховен,
Безмолвно отстучу по кирпичам…

А как незабвенно убаюкивает нас Тургенев упоминанием об этой музыке: “…сладкая, страстная мелодия с первого звука охватила сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла; она касалась всего, что есть на земле дорогого, святого; она дышала бессмертной грустью и уходила умирать в небеса”.

А на самом деле Бетховен писал ее без особых мыслей о луне. Он назвал ее “Соната в духе фантазии”, а название “Лунная” уже после смерти композитора дал ей один из его друзей – поэт Людвиг Рельштаб.

Нет ничего в мире ясного и окончательного. “Лунная соната” на поверку оказывается нелунной. А серебристая луна оказывается пыльной пустыней, покрытой оспой кратеров.

… Вот где нужно было учредить настоящую глубинку, эдакую весьма удаленную провинцию. Я вообще предложил бы правительству Канады присоединить поверхность Луны к своей территории. Думаю, этого никто не заметит. Необжитость (особенно северных окраин) этой великой страны вполне напоминает бездарный пыльный простор гибельного небесного тела.

Хотя, впрочем, американские президенты неравнодушны к нашей младшей небесной сестрице. Они обычно не успокаиваются, пока не высадят какого-нибудь янки в грубых космических ботинках на ее твердь. Как можно топтать ногами нежное астральное тело? Как не понимают они, что Луна – нематериальна и не нуждается в наших мещанских домогательствах?

Но есть места на земле, где луна действительно имеет ощутимое значение. В глубоко вдающемся в сушу заливе Фанди (Bay of Fundy) эта незначительная небесная безделушка проявляет всю свою грозную упитанную сущность. Ведь теперь нам говорят, что приливы в морях и океанах вызываются именно силой ее притяжения, ну и в гораздо меньшей степени – силой притяжения Солнца.

Вас никогда не тянуло к луне? Попробуйте в лунную ночь встать на цыпочки. Что, не тянет? Значит, вы недостаточно поверили в себя, не впитали вполне соки гравитации грандиозного современного учения. Значит, вы невежественны и тем самым подписываетесь в собственной неспособности принять существующее положение вещей.

Я шучу… Вы и не должны ничего чувствовать… Еще чего не хватало. Притяжение Луны слишком мало, чтобы сдвинуть Землю, но достаточно велико, чтобы заставить двигаться воду на ее поверхности…

Ну и тяжеленная эта штука – океан. Раньше я очень боялся бескрайних вод. Мне часто снились гигантские цунами, но потом я уговорил свой разум, что морская вода тяжела, словно пласт горной породы… Нужно действительно исключительное воздействие, чтобы всколыхнуть этот упрямый мировой океан. А наша крошка Луна с этим справляется нежно и в одиночку!

Индейцы племени микмак иначе объясняли гигантские приливы на побережье прежней Акадии [x]. Они были убеждены, что тут не обошлось без вмешательства одного из их богов (запамятовал цветистое имя, а паспорт он мне, увы, не предъявлял…), который решил искупаться в заливе и велел Великому Бобру перекрыть залив плотиной, но Великий Кит осерчал на это и стал лупить со всей китовой мочи хвостом по морской бурлящей воде. Плотину, естественно, снесло вмиг, а вот волны так до сих пор и колеблются, то набрасываясь на изъеденные скалы, то отступая восвояси.

А вообще, было бы здорово, если бы у богов были паспорта. А тем паче – прописка. Насколько было бы легче молиться им, воздавать хвалы и порицания, так сказать, по месту жительства. Бог микмаков был беспаспортным и поэтому легко ушел от ответственности за создание неустойчивой обстановки по береговой линии залива Фанди. Кроме того, если бы сейчас его прижали к стенке, он бы тоже свалил все на Луну.

А положение на этом побережье нешуточное. Приливная волна наступает быстрее скорости, с которой может бежать человек, а посему представляет собой смертельную опасность, ибо зазевавшийся странник вполне может отправиться в гости к морскому царю, если заблаговременно не покинет предательское дно океана, оголяемое причудливой сменой приливов и отливов. Вода в этих местах поднимается когда на десять, а когда и на двенадцать метров! Жутковатое явление… Извечное напоминание о сюжете Всемирного Потопа.

Какой же версии придерживаться благодушным путешественникам? Очевидной, научной или сказочной и с виду дурной?

Казалось бы, не о чем и говорить. Индейцы были диковатыми и никак не связывали наличие луны над головой и периодические океанские приливы. Однако попробовал бы кто-нибудь им пропагандировать, что их бог тут ни при чем, индейцы обиделись бы, и, чтобы погасить тоску и неопределенность, возможно, все же прибегли бы к непопулярной в этих краях практике каннибализма. В качестве исключения за подобное богохульство они слопали бы с потрохами своего научного оппонента.

Погодите радоваться, ведь практика съедения собеседника отнюдь не вышла из моды. Очевидным в мире признается лишь то, что подкреплено острыми клыками, а все прочее имеет мало значения. Микмаки были в корне провинциалы, а, как водится, в небольшом городке люди охотно сочувствуют чужим неприятностям, а если у вас их нет, они охотно их вам создадут…

Многие могут заявить: зачем же лишать милых индейцев племени микмак их сладких, романтичных и отчасти даже поэтичных иллюзий? Пусть каждый тихонько верит в свое и не мешает другому. Тем более, что “нет правды на земле, но правды нет и выше…”
То есть, фигурально выражаясь, правда отсутствует и на Луне, и в прочих мирах. И, как знать, сегодня, например, в моде научное объяснение приливов, а завтра, может быть, конъюнктура всеобщего мышления потребует иных объяснений или даже снова вернется к версии Великого Бобра и Великого Кита.

Ведь миропорядку вовсе не мешает основывать современные конфликты на дряхлых легендах. И провинции по-прежнему переходят из рук в руки не по разумному праву рационализма, а в силу вековых устоев и непреложной веры в право сильного.

Кто-то сказал, что в провинции мысли неплохо рождаются, но плохо распространяются. Это неправда. Дурные мысли распространяются со скоростью света вне зависимости от их географического источника. Это доказал еще великий Эйнштейн, слава богу, ограничив скорость распространения глупости только лишь скоростью света! Представляете, какую бы невежественнейшую несуразность мы ни отправили в небеса, где-нибудь на другом конце Млечного Пути о ней узнают только через сто тысяч лет.

По большей части мир не может обходиться без великих глупостей. А посему великие люди нередко являются дурными людьми и тем самым облегчают миру его нелегкую задачу – существовать всем назло. Как бы ни была нам ненавистна сама мысль о том, что кто-то может быть лучше нас, все же человечество, как стадо, нуждается в вожаках.
Мелкие же индивидуумы сами не живут и другим житья не дают. Они отбирают у нас все – мысли, надежды, время… Сенека сетовал на то, что всякий дурак норовит отнять у него час-другой. А час для мыслителя – это целая вечность. Что может быть ценнее этой, на первый взгляд бросовой, единицы измерения усталости?

В мире гнездятся многочисленные противоречия. Вы скажете: и что такого особенного в этих приливах да отливах, в лунных отблесках на воде, а тем паче в бессомненной потере времени на чтение моих опусов? И какая вообще видится связь между этими дурными составляющими кособокого мира? Никакой…

Я просто хотел сказать, что если мы не будем обращать внимания на лунные дорожки застывших в штиле вод, то очень скоро мир перестанет обращать внимание на нас, ибо он ревнив и страдает от недостатка любви и осмысленного созерцания…

Иллюстрация Иры Голуб

[x] Акадия (фр. Acadie или Cadie) – так назывался раньше полуостров на восточном берегу Северной Америки, который отделен от континента проливом Св. Лаврентия и вместе с частями Нижней Канады обнимает ныне принадлежащие к Канадской доминии британские колонии: Новый Брауншвейг и Новую Шотландию.
Акадия представляла часть так называемой Новой Франции в Северной Америке; в 1604 г. она получила своих первых колонистов из Франции, которые сначала поселились в нынешней Новой Шотландии; постепенно число их достигло 20 тысяч человек с лишком.
В войнах между Францией и Англией эти берега, имеющие большое значение для рыболовства, составляли постоянный предмет борьбы, пока наконец Акадия в 1713 г. по Утрехтскому миру не была признана за англичанами. Но все-таки этим последним удалось добиться полного владения страной только с уступкой Канады, так как французское население (акадийцы), верно преданные своей родной стране, соединившись с индейскими жителями, ставшими на его сторону, пользовалось каждым случаем, чтобы потрясти британское владычество, и в этих попытках постоянно было поддерживаемо Францией.
От имени “Акадия” происходит название Акадийских гор, или Акадийской горной цепи, которая заключает большое плоскогорье между Гудзоном, нижней частью реки Св. Лаврентия и Атлантическим океаном. Средняя часть этого плоскогорья поднимается в Майне горой Катадин (Mount Kathadin) до 1626 м. Отрогами этой цепи являются Белые горы (White Mountains) в Нью-Гампшире с высочайшей вершиной, горой Вашингтон (Mount Waschington) в 1917 м выс., и живописные Зеленые горы (Green Mountains) в Вермонте.
(См.: Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. М., 1997.)

Leave a reply