КОНЬ В ПОГРЕБЕ

site1Наш автор – БЕРТА ГУРЕВИЧ, 1928 года рождения. Родилась и юношеские годы провела в Прибайкалье, в посёлке Баргузин, что в 45 км от Байкала. В 1950 году закончила Иркутский медицинский институт, врач-хирург, кандидат медицинских наук. Работала на севере Иркутской области – в Казачинско-Ленском районе, в Москве и Подмосковье – Старая Купавна, Реутово. Бабушка, имеет 5 внуков. С 1996 года живет в Чикаго

Незадолго до Великой Отечественной в поселке нашем байкальском случилось нечто чрезвычайное, дотоле невиданное и неслыханное. Жила-была у нас там одна бедноватая семья – муж, жена и сын-подросток. Домишко у них был старый и обветшалый. Хозяйство при нём небогатое. Как все в округе, хозяйка сажала картофель и овощи, держала птицу, а хозяин рыбачил и в меру охотился.

Звали его Ксенофонт Кондаков, а промеж односельчан проходил он под именем Фоха. Был чалдоном, дальним потомком донских казаков, выселенных за бунты ещё в прошлом столетии царскими властями в Сибирь.

Настоящего донского казака в наших краях Фоха встретить не мог, но кое-что знал о них,  слушая с детства рассказы местных стариков. И, измыслив в своём воображении этакий героический и легендарный казацкий образ, поступил он для окружающих непонятно и неожиданно – соорудил себе казацкую шашку. Упросил Фоха местного кузнеца выковать стальное лезвие, приполировав и выточив его, приладил в качестве рукояти олений рог, когда-то подаренный ему тунгусами. И, как ничем другим в серой и безрадостной своей жизни, гордился Фоха этой своей шашкой. Ведь была она одной-единственной на все наше немаленькое село.

Годами Фоха смотрелся лет эдак на 35. Высокий и слегка сутулый, щупловатый, но наг-ловатый и чересчур уверенный в себе. Носил набекрень самодельную баранью папаху, отрастил длинные усы и даже залихватский чуб, торчавший из-под неё наружу.

Но, при всей своей худоватости и бедноватости, не зная меры, пил всё без разбора – и водку, и самогон. Странное это было зрелище. Напьётся Фоха и несётся на своей бедняцкой и заморенной лошаденке  вдоль по деревне, размахивая шашкой и выкрикивая проклятья всем, попадавшимся ему на пути. Селяне отмахивались от него, как от надоедливого местного сумасшедшего, и уходили с улицы по домам.

Лошаденка у Фохи была тощая, послушная, легко управляемая. Но помогала его семье выживать в те трудные времена. Всё он на ней возил – и дрова из леса, и сено с покосов, и рыбу с Байкала.

А вот коровы в семье его, как водилось у большинства окрестных крестьян, не было. Но ведь это, когда по уму живут. Тут ведь сена-то уже и на корову, и на лошадь накосить, насушить, сметать и привезти на сеновал самому хозяину нужно. А вот как раз работать-то Фока не любил.

И все, даже мелкие  деньги, которым случалось изредка завестись у него в кармане от продажи дoбытых пушных зверьков, Фоха пропивал, доводя себя почти всегда до вполне скотского состояния. Поэтому и в доме у него зияла беспросветная бедность.

Да ещё и вредная его натура выпирала в такие времена наружу. Жена Фохи, худенькая,  небольшого роста женщина, не раз битая им и потому сверх меры запуганная, в дни его запоев вместе с сыном пряталась у соседей.
Она, бедолага, всё лето, не разгибаясь, гнула спину в огороде. К осени созревали у неё там огромные кочаны капусты, брюква, картофель, лук-чеснок, всякая зелень. Высокой стеной стоял у забора горох. Но всё это до очередного запоя мужа.

Бывало, напьётся  Фоха до бесчувствия, завалится на грядки и спит там в забытье или  влетает, размахивая шашкой, в огород и начинает в хмельном угаре рубить там всё подряд. И летят в разные стороны капустные кочаны и вся огородная зелень. А то что он не дорубил, утаптывали в землю лошадиные копыта. И оставляло после себя это побоище перемешанные с землей овощи и порушенные, размётанные грядки.

Но этим печальным зрелищем «удаль» Фохи не кончалась. После баталии в огороде вваливался Фоха верхом на лошади ещё и в свой дом, круша своей железякой всё, что попадало под руку, а главное – многократно им уже побитую реденькую мебель и бедняцкую утварь.
При этом издевался и над конём, заставляя его подниматься на скамью или гарцевать по комнате и кухне вокруг кирпичной русской печи, стоящей посередине строения в каждом крестьянском доме.

И снова вывалившись на улицу, носился Фоха, счастливый в своем сумасшествии, размахивая над головой огрызком железа, именуемым им казацкой шашкой! И не попадайся тут никто ему под руку! Да, пожалуй, никто и не стремился его укротить, ведь «на Руси пьяный – он что юродивый», и с рук ему сходило почти всё!

Не раз просыпался он в милиции, где ему давали протрезветь, а поскольку супротив Советской власти он себе выступать не позволял (пьяный-пьяный, но тут он соображал!), то отпускали его восвояси, потрясaя перед носом указательным перстом.
Но чаще все-таки заваливался Фоха в сарае или на сеновале, а лошаденка его сиротливо оставалась стоять подле дома или разгуливала по огороду, завершая там лихую битву своего непутёвого седока с овощами. И так ходила она, бродила до тех самых пор, пока сынишка Фохи её не пожалеет – напоит, почистит, разнуздает, сена задаст.

Дом наших родителей стоял напротив дома Фохи, и не раз ночью будили нас стук копыт его лошади, крики и плач жены и сынишки. Стремясь утихомирить бузотёра, выбегали на улицу соседи, но, как правило, это не помогало.

А однажды, под утро, услышали мы шум и говор собравшейся на улице возле нас изрядной толпы, громкие смех, ругань и крики.

Человек около двадцати собрались около дома Фохи и что-то возбужденно обсуждали. А случилось в эту ночь следующее. Фоха во время очередного загула и пляски на коне в домe по прогнившему полу едва не угодил в погреб. Да что там – «не угодил», таки именно что угодил, но не до низу.

Всякий раз во время его пьяных безумств полусгнившие доски пола расшатывались под тяжестью коня и всадника, сдвигались, трескались и оседали. В эту же ночь нарушилось крепление их к перекладине и, рассыпавшись вниз и в стороны, они не удержали на себе всадника и коня. Оба повалились в погреб, и лошадь повисла на центральной перекладине.

Тут надо отдельно сказать несколько слов о том, что же такое прибайкальский крестьянский погреб. По причине неслабых сибирских морозов рыли погреба  глубиной не менее трёх метров. В них хранились аж до самого лета овощи и картофель, бочки с соленьями – рыбой, грибами, огурцами и квашеной капустой. Правда, в подполе у Фоки, кроме малого количества кое-каких овощей и нескольких мешков картошки, толком ничего и не было.

Долго билось и крутилось несчастное животное. Конь испуганно ржал и умоляюще, с надеждой смотрел на людей. Вспоминал, наверное, как стреноженный гулял он по полю, пощипывая сочную зелёную траву. А сейчас, несчастный, висел на рёбрах, не имея никакой опоры под ногами.

А Фоха, сидя верхом, только дёргался, ругался и орал, усугубляя и без того непростые страдания коня. При этом умолял окружающих вырубить доски и, расширив пролом, снять его с седла.

В голос плакала, стоя рядом, испуганная и беспомощная его жена, не зная и не понимая, кого надо спасать раньше.

Суетился около попавшего в беду друга несчастный мальчишка. Это он обежал по темноте  деревню и созвал на помощь мужиков. Он всегда жалел и любил коня, заботился о нём. То травки зеленой где-нибудь нарвёт, то на реку сводит. А там помоет его и расчешет гриву, даст напиться и поговорит.

Вот и сейчас ходил вокруг и гладил своего бедолагу, отгоняя любопытствующих и бездействующих. И казалось мальчику, что конь смотрит и молит о спасении только  его.

А мужиков собралaсь у дома Фоки чёртова уйма. Бежали они на помощь, а потому – каждый со своим инструментом. Кто с пилой, кто с ломом, кто с топором, а кто и с кайлом. По необходимости, хотя он того и не стоил, в первую очередь занялись Фохой. Чуть пораскрошив гнилые доски пола, освободили его ноги и сняли с коня вместе с седлом.

А потом уже стали думать, что им делать с конём. Мыслей, как всегда, было множество. И самая большая их часть касалась центральной перекладины – вырубить её и доски по краям.

Но более дальновидные возражали – как бы конь не разбился, провалившись вниз с такой высоты.

А как его потом оттуда вытаскивать? Это уже третьи возражали и подсказывали. И предлагали они подмостить что-нибудь снизу, чтобы было коняге от чего отолкнуться.

И четвёртые, самые опасливые, говорили, что брыкаться ведь начнёт конь и все, что намостим, пораскидает!

Но голь – она всегда на выдумку хитра, и наиболее расторопные спустили-таки в погреб две скамейки, поставив их одна на другую. Благо вход в погреб прорублен был в стороне, где вела в него свысока крутая лестница, а потому спустить скамьи труда не составило. Приладили там внизу ещё и чурки, доски, стулья, соорудив подставку до самых лошадинных копыт. И четверо мужиков держали по бокам всю эту конструкцию. И сверху стали тянуть коня за узду.

Тут же стало видно, что идея эта ничего хорошего не сулит. Как только конь почувствовал опору и рванулся, опершись на неё копытами, все детали сооружения развалились в разные стороны, едва не придавив там, внизу, спустившихся в погреб мужиков. Конь, видимо, с испугу, почуяв опору под ногами, проявил невероятную активность и неимоверную силу.

После этого народ продолжaл думать и обсуждать варианты этого непростого дела. А сосед Гришка Сорокин – всегдашний зачинатель и соратник Фохи по пьянке – выдал ещё более дурацкое, а потому более заманчивое, предложение: подвести под брюхо коня веревки и упряжь и вытянуть его кверху.

Как порешили – так и сделали, не приняв в расчет суждения более трезвой части общества о том, что коняга, какой он ни задохлый, но полтонны весом, а то и поболее потянуть должен.
По обе стороны коня поставили высокие лавки, на которые встали по двое мужиков с каждой стороны, и принялись тянуть.

И всё бы было ничего, если бы были они потрезвее и хоть чуток бы понимали в том, за что так яростно взялись. При каждом их потяге бедняга-конь начинал в страхе биться и только ещё глубже проваливался в подвал. Именно этого и боялись более путные и трезвые.

- Как же его потом из погреба доставать будем? – спрашивали они.

И до самого вечера конь оставался подвешенным в этой дыре, куда загнал его пьяный герой-хозяин. Порой он начинал ржать и биться, порой, обессиленный, затихал и сникал. Кто пожалостливей, несли ему овёс и сено, поили водой. А на том и оставили несчастную животину на ночь. И все разошлись по домам, дорогой бурно обсуждая такую необычную проблему. Даже милиция несколько раз подходила, стояла-смотрела удивленно, и уходила.
И только мальчик с мамой его просидели около коня всю ночь, гладя и подкармливая, уговаривая потерпеть и поддерживая в нём силы. Хозяин коня, Фоха, по дикости и глупости своей загнавший его в эту дыру-ловушку, решил, что утро вечера мудренеe, и куда-то ушел в поисках где бы и с кем выпить за успех намеченного на завтрашний день дела.

Рано поутру народ собрался сызнова. У путных мужиков в хозяйстве с утра дела всегда найдутся. А вот беспутные, да с похмелья, стянулись заново к Фохиному двору. И, посудив-порядив, решили всем своим непутёвым советом опустить коня в погреб как он есть, целиком и в добром здравии. А вот как его выводить потом из погреба на белый свет, никто из них об этом с бодуна и не думал. Задача стояла – спасти коня! Он весь измучился и ослаб.  Даже у много чего тут повидавших мужиков щемило в душе от жалости.

Чтобы конь не грохнулся прямо вниз с такой высоты, подвели ему под брюхо ремни с упряжью и верёвки, и, умудренные вчерашним провалом, поставили по обеим сторонам коня уже по трое мужиков, выбрав тех, что поздоровее. Подпилили центральную перекладину и стали, упираясь и придерживая, опускать конягу вниз.

Но вес коня превысил их физические возможности, совсем невысокие из-за ночной пьянки, веревки начали поочередно вырываться  у них из рук, и, в конце концов, перепуганный насмерть конь провалился вниз и повалился набок на истоптанный земляной пол.

Герои во главе с Фохой толпой кинулись в погреб, где в истерике ржал и всем своим телом бился конь, просто не способный подняться на ноги. То ли  у него ноги ослабли за эти сутки, то ли воли не было уже никакой, а может, просто страх одолел. Так он там на дне погреба и пролежал до полудня. А потом уж, немного отдохнувший и с посторонней помощью, поднялся, переступая шаткими ногами по подполу.

А давешние «умники», собравшись гуртом, начали решать, как выводить коня на свет белый. В плане у них было, во-первых, разобрать стену дома. Под неё прокопать под уклон широкий проход, а в нём сганашить настил из досок с перекладинками, по которому уже и вывести коня из подземелья наверх. И было это их последним и окончательным решением.

Из тех, кто пожелал принять участие в таком «созидательном» деле, а тут ведь ломать – не строить, выбрали наиболее крепких и сильных. А не, обратите внимание, наиболее умелых и толковых! И пошли на приступ! Больше всех старался Фоха, громко командуя и орудуя ломом и пилой.

И вскоре в стене дома зияла дырища – шириной чуть больше туловища коня. Под ногами скрипело битое стекло, рассыпано было множество опилок, щепок и камней. Был уклоном отрыт выход снизу наверх, выстеленный досками с набитыми поперечинами. Настроение у всех было боевое и приподнятое дополнительным возлиянием за предстоящий успех. Все с нетерпением ждали появления коня.

А конь долго и нерешительно переступал ослабевшими ногами по земляному полу погреба, а на настил вставать не желал. Впечатление было такое, что, обретя твердь под копытами, он вовсе не собирался уже покидать подвал. То ли страх его одолел, то ли настил показался узким. А, может быть, конь уже вообще не понимал, что хотят от него эти ненормальные люди, которые ввергли его в такое сокрушившее все силы несчастье.

И даже когда к нему спустился сам хозяин и пытался говорить с ним на им одним понятном языке, конь отводил голову в сторону от сивушного его дыхания и, недоверчиво кося пугливым глазом на Фоху, на настил идти отказывался и упирался. И как его за узду ни тянули и как его сзади ни подталкивали, конь стоял на месте.

Но вдруг, когда на него уже почти махнули рукой, что-то в сознании у животного прояснилось, и конь, подняв свою понурую голову, увидел солнечный свет и голубое небо. Он рванулся вверх и, подгоняемый и поддерживаемый людьми, вырвался из подвала.

Толпа перед домом вoзликовала. А конь стоял, покачиваясь от усталости и, ослабев от пережитого страдания, являл  собой жалкое зрелище – весь перепачканный в пыли и земле, он скорбно и испуганно смотрел на окружавших его людей.

Плакали от радости и бабы, и дети. Все они принялись счищать с него грязь, поили водой, принесли овса. И больше всех ликовал и радовался мальчик, сын Фохи. Он трепал гриву коня, очищал копыта от земли и навоза. А Фоха будто даже прощенья у коня просил и гладил по выступающим ребрам.

Ведь сколько лет стоит деревня, но такого тут ещё не видели! Чтобы коня – да в погреб! Всё, как везде, и у нас бывало. Из болот коней вызволяли, из горящих конюшен выводили. А однажды, во время наводнения – от нашей бурной реки всего можно было ожидать – снесло и сорвало с тросов паромную переправу вместе с людьми и лошадьми. Так что  всех вытащили на берег, всех до одного спасли.

А Фохин конь прожил после этого всего неделю. Стоял он на привязи возле местной чайной, где пировал Фоха, в сотый уже раз пересказывая проезжим людям, подливавшим под хороший разговор ему в стакан, свою «героическую» историю. А конь вдруг опал на подогнувшиеся передние ноги и повалился набок.

И долго ещё жила в народе эта история про Фоху и его коня.

А тогда близилась уже зима. Помогать Фохе заделывать дыру в стене его дома никто не спешил. Глубокие трещины и щели прошили стены и потолок, из окон повыпадали стёкла. А в сенях дома по вешалам пылились хомут с дугой, старое облезлое седло и вожжи. В сарае же догнивали сани и телега…

Жена Фоxи вместе с сыном уехала в соседнюю деревню, а сам Фоха перебивался один по гостям у односельчан. Иногда же мог часами сидеть на крыльце своего дома, прислонясь спиною к покосившейся двери, и, сняв папаху, курил, посматривая на дорогу, как будто бы ожидал кого-то.

Надо сказать, что Фоха, если не пьяный, был неплохим человеком. И, по трезвости отзывчивый и добрый, не раз помогал безлошадным крестьянам на покосе и жнитве. Не раз и нам помогал вспахивать огород. Понятно, что в благодарность все поили его водкой.

Но, вообще-то, жил он с нами в дружбе. Нравилось ему на своём коне покатать моих братьев. Любил он попариться у нас в баньке. А с мальчиком его мы часто играли в дворовые игры. Да, и конь Фохи, бывало, проломив чахлые ограждения нашего огорода, разгуливал там так же свободно, как и по своему.

Фоха нередко бывал у нас в доме. Отцу моему, бывшему школьным учителем, любил Фоха рассказывать всякие выдуманные им самим истории о казаках или о себе. Имел он обыкновение и порассуждать о сущности бытия и засиживался с отцом до позднего вечера.

Особенно его интересовали последние новости в мире. Любопытствовал он и по поводу учебы сына в школе. А наша мама всегда наливала ему с собой склянку свежего молока для мальчика.
Не прошло даром все случившееся с Фохой и для нашей семьи. Первые дни его жена и сын ночевали у нас. Да и сам Фока стал чаще бывать в нашем доме, приходил он со своей бутылкой, донимая разговорами «за жизнь» нашего непьющего отца, который никогда Фохе собутыльником не был.

А мучила Фоху та же самая проблема, что гнетёт и изводит любого, такого как он, горького пьяницу:

- Ты, паря – учитель, так научи жить, как все, чтобы и выпить-погулять и чтобы все было хорошо и ладно.

Отец наш терпеливо его слушал, сочувственно кивал головой, советовал меньше пить. Но Фоха на эти его слова неизменно говорил, что без этого он и «вовсе не человек»! Обычная отговорка мелкого человечишки и безвольного алкаша.
Но назавтра снова приходил «выпить за коня и снять грех с души», изводя себя и окружающих постоянным копанием в самом гадком в его жизни поступке, заставляя их вместе с ним самим искать ему в этом оправдание. Таким он и жил в это время – худой и тощий, с помятым лицом, обиженный на весь мир.

А потом наступил сорок первый год. И летом, когда началась война, Фоху призвали в армию. И когда он зашёл к нам проститься, видно было, что он воспринял это как долгожданное избавление от всех своих бед и горестей, законное прощение всех его бесчисленных грехов.

К концу войны в армию ушёл и его подросший сын. Но очень скоро на него пришла похоронка. А следы самого Ксенофонта Кондакова затерялись в те суматошные времена. Поговаривали, что он погиб на фронте. Жена его в нашем селе больше не появлялась. Дом их, развалившийся, одинокий и сиротливый, стоял ещё какое-то время, но потом был разобран на дрова.

Через 20 лет после этой истории мой младший брат, живший в Иркутске, побывал в родном селе – тянут родные места! Не узнал он нашего Баргузина. Появились новые улицы, дома, клубы, парки, аэропорт. Пролегли новые, пусть грунтовые, но дороги. И тайга вокруг, так же как и раньше, играла своими непередаваемыми красками.

Всё изменилось, написал он мне, кроме одного – пьют, как и прежде…

Чикаго, 2015
(Деревенские зарисовки из сибирской глубинки)

Leave a reply