НАЙДЕННАЯ В КУВШИНКЕ…

site1В 2015 году в России вышла в свет книга Светланы Дорошевой «Книга, найденная в кувшинке». Чудесно иллюстрированное издание быстро нашло своего читателя и даже было номинировано на премию Национальный бестселлер 2016 года.
Художественное мастерство Дорошевой по достоинству оценило ведущее американское издательство Chronicle Books, благодаря чему в сентябре 2018 года в книжных магазинах Канады и США появилась англоязычная версия книги «The Land of Stone Flowers».

Светлана любезно согласилась ответить на несколько вопросов специально для ванкуверского читателя.

- Светлана, расскажите, пожалуйста о том, что это за книга и какому читателю она предназначена?
- Это книга о людях, написанная сказочными существами. Вообще, они не верят в существование людей, но некоторые из них случайным образом попадают в наш мир – и книга представляет собой сборник таких рассказов, описаний, свидетельств и доказательств того, что мир людей реален и что он из себя представляет. Это как если бы на наш мир посмотрели марсиане и попытались его описать. Выходит такое, что и вправду трудно поверить, что такая нелепая, противоречивая и в то же время очаровательная форма жизни может существовать.

- Что это за волшебный ключик, который помогает Вам выключить образованного человека, взрослую женщину, мать троих детей, и начать разговаривать на равных с феями?
- Механизмы детства – я хорошо их помню. В детстве, по мере того, как жизнь входит в человека, с каждым из нас происходит множество странных вещей. В том плане, что у нас недостаточно опыта, морали, этики и прочих взрослых вещей, чтобы понять даже – хорошие эти вещи или нет? Это нормально или нет? Мне смеяться или пугаться? Это что, вообще, такое?
У меня весь детский сад и школа прошли под грифом этих вопросов. Единственный доступный в детстве механизм – это «ну… это странно, непонятно, но, видимо, бывает и так. Учтем. А что об этом думать – выяснится со временем.» А пока ты выясняешь, чем ты занимаешься? Правильно: наблюдаешь безоценочно, просто собирая побольше фактов. Вот эта книга и есть такие наблюдения. Как если бы у нас не было никаких оценок и представлений о том, что нормально, а что нет.

- Художники нередко предпринимают попытки посмотреть на жизнь человека, как бы изменив угол зрения. Людям нравится думать о том, какими их видят гости с других планет, великаны, лилипуты, животные или даже насекомые. Причем, есть примеры, где человек выставлен в комичном виде, а есть истории весьма трагические и даже апокалиптичные. Как Вы думаете, почему нам так важен этот взгляд на себя со стороны?
- Ну, очевидно, что люди сами себе удивляются из века в век. Парадокс в том, что продемонстрировать абсолютную невообразимость нашего (ежедневного, рутинного) существования без фантастических ходов довольно трудно. Если бы это работало, то мы бы и так пребывали в постоянном шоке от себя, своих реакций, чувств, противоречий, мыслей и поступков. «Чужой» взгляд – это просто ход, облегчающий задачу.

- Светлана, мы с Вами – люди одного поколения, выросшие в так называемую эпоху «застоя». Это в политике и экономике, может быть, застой. А вот в искусстве – просто предсмертная агония. Как желтеет и сворачивается листва после кислотного дождя, так бледнели и выгорали музыка, живопись, кинематограф 80-х. Про телевидение я вообще молчу. Чем питала свое креативное «я» маленькая Света Дорошева?
- В детстве нет разделения на «креативное» и «обыкновенное». Жизнь прет в человека одним сплошным потоком. Наверное, имеет значение, где и кем ты родился – в индустриальном Запорожье или в музыкальной Венеции, но в детстве же тебе не с чем сравнить. Ты просто все воспринимаешь как данность.
Я выросла во дворе, рядом с которым протекала красная река (реально красная от заводских отходов), она красивыми красными разводами впадала в Днепр, там гуляли по пляжу красные нудисты. Рядом с домом была посадка с эксгибиционистами и погребами, а за ней – городской морг и парк с олимпийским мишкой. Мы пялились на сюрреалистичных красных нудистов (что по этому поводу думать – непонятно…), скакали через погреба, играли в казаков-разбойников у морга, катались на санках и ловили шмелей в парке, лазали по деревьям и “травили” страшилки про красную руку в красной реке. С ядовитым перстнем. Ну, и чем не сказочная, творческая обстановка? Не Венеция поди, но тоже сработало.

- Да уж, жутковатая картина. Получается, не случайно, наряду с чудесными наивными «облаками – белогривыми лошадками» и «паровозиками из Ромашково», в советской мультипликации порой появлялись удивительные шедевры типа «Пластилиновой вороны», фееричных произведений «Арменфильма» или легендарного «Ежика в тумане». Причем, контраст был настолько велик, что далеко не все дети, а порой и взрослые, могли оценить их по достоинству. При всем уважении к создателям «Вороны», я не могу себя причислить к ее поклонникам. Но зато я помню, как меня абсолютно завораживал «Халиф Аист», переполненный мистикой и чудесными превращениями мультфильм по одноимённой сказке Вильгельма Гауфа. А какие Ваши любимые мультики из детства?
- Мутабор пугал до потери штанов. Но я очень любила его при этом. Я недавно его пересмотрела, не поняла, отчего так страшно было, даже немного расстроилась, что утратила эту оптику. Еще «Тайну третьей планеты» любила и «Жил-был пес». Мне кажется, что во многом этот мультфильм сформировал тогда мое чувство юмора. И я любила сказки – в основном, из-за того, как это было нарисовано. «Маугли», «Золотая антилопа», «Аленький цветочек” – это вот великая советская мультипликация, я считаю.

- Когда Вы начали рисовать и в какой момент поняли, что иллюстрация – это то, чем Вам хочется заниматься всерьез?
- Я с удовольствием рисовала с детства, в старших классах перестала (все время сжирала учеба), а потом вот в универе снова начала. Но так чтоб «всерьез» – очень поздно. Ну, то есть, рисовала-то я всегда, но мне бы не пришло в голову сделать это своей профессией, если б я не родила детей. Я тогда бросила свою прекрасную карьеру в рекламном креативе, переехала в Израиль и занялась иллюстрацией.

- Как Вы приняли решение об иммиграции?
- Я была беременна вторым ребенком. Работу в рекламе бросила. Собиралась полностью менять сферу (на иллюстрацию). Как это сделать – на тот момент было совершенно неясно. Ну и… в таком бардаке сменить страну казалось логичным. Одним разрушением больше, одним меньше – какая разница? Все равно все старые рельсы были поломаны, а новых не существовало. Мои родители жили в Израиле на тот момент уже лет 10, мы и переехали.

- Все мы, мигранты, делим нашу жизнь на «до» и «после». Как на Вас повлиял Израиль? Как Вас изменила иммиграция? Что Вы потеряли и что приобрели как личность, как художник?
- Ну, у меня изменилось все, но я не считаю, что Израиль сыграл какую-то решающую роль. Страна тут, скорее, выполняет роль декорации, на фоне которой все происходило. У меня тут рядом семья (родители, сестра). Тут я начала писать и рисовать книжки, а потом занялась коммерческой иллюстрацией. Тут у меня, в конце концов, стало втрое больше детей…
А как знать, что ты потерял? Ведь этого не произошло, в жизни нет сослагательного наклонения. Я не уезжала от чего-то или к чему-то, просто так тогда вышло. Не буду врать, в Киеве мне было хорошо. И в Запорожье мне было хорошо. И в Израиле сейчас. Может, еще где-нибудь будет…

- Вернемся к иллюстрации. Вы согласитесь, если я скажу, что возможность работы над проектом «История глазами Крокодила. 20 век» – это фантастическая удача? (Очень советую нашим читателям поискать в интернете информацию об этих книгах).
- Соглашусь. Это был проект Юрия Кацмана и Сергея Мостовщикова. У них был весь архив журнала, начиная с 20-х годов. Мы сделали 12 книг по истории 20 века на основе рисунков и материалов журнала. Редакторы определяли темы, а я должна была хорошо изучить архив, чтобы подбирать картинки на выбранные темы.
Например, будучи рупором «Правды», Крокодил, естественно, не мог освещать несимпатичные стороны общества (скажем, про кулаков и попов можно, а про постреволюционных детей-сирот и проституток – нет). Но ведь журнал был социально-политической сатирой, и, так или иначе, эти темы пробирались туда – просто в силу времени и своей вездесущности.
Прицельно нигде об этом не говорится, но если собрать все рисунки из архива, где фигурируют беспризорники, то вырисовывается картина – дети октября спят по сугробам, пьют, курят, режутся в карты, прячутся по парадным и экспроприированным дачам… А параллельно – «титульные» дети октября помогают старшим пилить детали на заводах, клеят модели самолётов и клянутся быть «всегда готовыми».
То есть это парадокс. При постоянном пропагандистском вранье журнал очень точно и в деталях воспроизводил время. Работа художника – наблюдать. И как бы ни трудились над образом буржуя, попа, кулака и прочих классовых врагов, из рисунков можно также понять, как люди жили, в каких условиях, как одевались, как воспитывали детей, что ели, как работали и отдыхали, над чем смеялись и плакали.
По нашим временам,  эти рисунки шокирующе откровенны. Скажем, «новый быт», «женщина, иди работать!», «мать, жена, ударница и скрипачка к тому же!» вот это все… и картинка – женщина приходит к бабке на подпольный аборт, а та ей, не разворачиваясь от корыта со стиркой: мол, погоди, дочка, посиди тут  пока, а то муж упер единственный гвоздь.
Или, скажем, рисунок – муж колотит жену чем-то тяжелым, не помню уже, а она ему: «что ты творишь, ирод, Ленин же смотрит!» (на стене, и правда, портрет Ленина). То есть осуждая и высмеивая «общественные язвы», журнал одновременно приоткрывал правду. Этот контраст и был самым интересным.

- Я могла бы бесконечно спрашивать Вас об этом проекте, потому что это нереально интересно. Если ограничиться только одним вопросом, то сформулирую его так: какое впечатление для Вас было более значительным? Что произвело наибольшее эмоциональное воздействие – художественно-эстетический или политико-пропагандистский аспект? Вы работали над материалом отстраненно – как исследователь, или все же эмоционально – как человек, чье прошлое было связано со страной, отраженной «Крокодилом»?
- Все-таки я не жила в это время. Лишь мое детство пришлось на застой, а подростковые годы – на агонию и распад СССР. То есть как раз мои сознательные годы прошли в том самом безвременье, когда никто ничего не понимал, не мог объяснить, все было как попало и никаких идеологий не существовало.
Конечно, нельзя так разделить. Я была под большим впечатлением от всего. Это очень талантливый журнал, местами ужасный, местами прекрасный, но всегда неотразимый. Где-то до 50-х годов архива ты, в основном, сидишь, прикованный к стулу ужасом. Дальше – по-разному. Но все-таки самое мое яркое впечатление – это художники. Я там открыла для себя Горяева, Шукаева и Сойфертиса. Ничего лучше Сойфертиса в рисунке я не знаю.

- Вернемся к Вашей новой книге. Расскажите о проекте «Фея на каждый день» и о том, как из него родилась идея «Книги, найденной в кувшинке».
- В Киеве у меня была (и есть) прекрасная подруга Оля Черепанова. Как-то так совпало, что когда я ушла из рекламного агентства, она тоже меняла сферу деятельности (она была продюсером в рекламном агентстве) и как раз занималась организацией своего издательства. Она предложила сделать первую книжку вместе, чтобы я попробовала себя в качестве автора и иллюстратора. Сама идея принадлежит ей – фея на каждый день. Мы напридумывали кучу фей, ответственных за мелкие неурядицы и радости – фею непарных носков, постельных крошек, маленьких собачек в костюмчиках,.. в таком духе… Но, конечно, проект замер в какой-то момент.
Во-первых, для первой работы это было очень амбициозно – придумать и нарисовать 365 фей. Во-вторых, я адски боялась и не представляла себе, как подступиться к профессиональной иллюстрации. Комплекс самозванца… В-третьих, все осложнялось пытками «начала». Все важные люди в издательской сфере надевали на себя злорадное лицо анонимуса и спрашивали: «а вы, вообще, кто такие, девочки? А… ну-ну… удачи…»
А потом я и вовсе забеременела и уехала в Израиль. Спустя какое-то время, в декрете, я стала подумывать вернуться к рисованию и листала свою блокнот с идеями. И там была короткая фраза про одну из фей – «пусть она будет исследователем и записывает свои наблюдения о мире людей». И я поняла, что это полноценная идея целой книги. Я помню этот момент – в рекламе такое мгновенное и точное озарение называется «инсайт». Ну, а потом я это мгновенное озарение писала и рисовала 6 лет.

- У Вас есть на примете книга или автор – неважно, классический или современный – над иллюстрированием которого Вам бы хотелось поработать? Как насчет Гоголя или Шекспира?
- Мои закладки на пенсионный возраст – это Гофман и Майринк. Если иллюстрированная книга доживет до моего пенсионного возраста, то вот, пожалуй, они.

- Светлана, поздравляю Вас с выходом Вашей книги  на английском языке и желаю, чтобы это было только началом покорения Америки. Спасибо вам!

Беседовала
Лариса Свиридова, Ванкувер

Leave a reply