ЦЕНА ЗАПОЗДАЛОЙ ДИАГНОСТИКИ И ОЖИДАНИЯ ЛЕЧЕНИЯ
Уважаемая редакция газеты «Ванкувер и Мы»!
Обращаюсь к вам с просьбой рассказать читателям историю моей жены, Марины Ландисберг, которая умерла 11 декабря 2025 года от рака языка.
Я живу в Pitt Meadows, Британская Колумбия. Хочу рассказать о том, как развивались события, и задать вопрос: почему в стране с развитой медициной человек с онкологическим заболеванием может потерять драгоценные месяцы, прежде чем получит необходимое лечение?
В начале 2025 года у Марины появилась незаживающая язва на языке. Семейный врач сначала назначил мазь, затем направил её к специалисту.
14 мая 2025 года ЛОР-врач осмотрел Марину и решил, что причиной язвы является травмирующий язык зуб. Стоматологи обработали зуб, но язва продолжала увеличиваться.
Только 1 августа 2025 года биопсия подтвердила рак языка.
18 августа мы приехали на консультацию в Vancouver General Hospital. Нам сообщили, что необходима срочная операция. Однако назначили её лишь на 29 октября – более чем через два месяца.
Хочу сказать и о самом госпитале. Он был действительно роскошным: прекрасные условия, современное оборудование, комфорт для пациентов. Марина даже называла его «пятизвёздочным».
И в этом для меня заключается горький парадокс.
Мы можем построить больницу, похожую на пятизвёздочный отель, но какой смысл в этом великолепии, если пациент не может вовремя получить жизненно необходимую операцию? Разве не своевременное лечение должно быть главным показателем качества медицины?
Когда наступил назначенный день, выяснилось, что опухоль уже слишком велика для радикального хирургического лечения.
11 декабря 2025 года Марина умерла.
Я хочу особо подчеркнуть: у меня нет претензий к хирургу, доктору Эйтану Присману. Он пытался помочь моей жене и поддерживал связь с нами. Я благодарен ему за это.
Но у меня остаются вопросы.
Почему незаживающая язва языка не вызвала подозрения на онкологическое заболевание ещё в мае?
Почему после подтверждения рака и признания необходимости срочной операции пришлось ждать больше двух месяцев?
Можно ли было спасти Марину, если бы диагноз поставили раньше и лечение началось быстрее?
Я не врач и не могу утверждать, что более раннее вмешательство обязательно спасло бы ей жизнь. Но считаю, что эти вопросы заслуживают независимого профессионального рассмотрения.
Я обращался за юридической помощью. Мне объяснили, что в Британской Колумбии компенсация за смерть близкого человека в гражданском процессе в значительной степени зависит от доказуемых финансовых потерь семьи. А судебные процессы против медицинских учреждений сложны, дороги и могут длиться годами.
Получается странная ситуация: человек умер, но если финансовые потери его семьи недостаточно велики, добиваться справедливости через суд может оказаться экономически нецелесообразно.
Я не хочу превращать смерть Марины в многолетнюю борьбу за деньги.
Я хочу другого: чтобы люди знали о подобных случаях, чтобы медицинская система анализировала свои ошибки и чтобы другие семьи не пережили то, что пришлось пережить нам.
За каждым медицинским заключением, за каждой очередью на операцию стоит живой человек. У него есть имя, семья, надежды и планы.
У моей жены было имя – Марина…
Я могу предоставить редакции переписку с врачами и другие документы, подтверждающие изложенную хронологию. Буду благодарен, если вы сочтёте возможным опубликовать эту историю.
С уважением,
Хаим Фридланд
Pitt Meadows, BC
hfridland@gmail.com
Фото: National Cancer Institute on Unsplash