рассказ-воспоминание
«Большое видится на расстоянии», сказал поэт. Я согласен с этой точкой зрения. Во всяком случае, сегодня, оглядываясь на прожитую 80-летнюю жизнь, я стал гораздо лучше понимать взаимосвязь событий, произошедших ранее. Когда эти события случались, я не задумывался о их возможной связи с другими, каждое рассматривал как отдельный самостоятельный «кирпичик». Между тем эти «кирпичики», соединяясь, создают цельное мозаичное полотно жизни страны.
Казалось, что может быть общего между судьбой баскетболиста среднего уровня и национально-экономической политикой государства? Ранее мне думалось, что никакой взаимосвязи здесь нет и быть не может. Теперь ясно вижу эту причудливо переплетающуюся взаимозависимость.
Oт этого обобщающего утверждения перейду к конкретному описанию событий, проливающих свет на эту взаимосвязь: расскажу о том, как увлечение баскетболом отразилось на моей судьбе и как она оказалась связанной с политикой страны.
Впервые я увидел баскетбольную площадку в Москве, когда мы возвращались из эвакуации и на два дня остановились в столице по пути в родной Киев. Глядя на баскетбольный щит, я удивлялся, как можно попасть мячом в кольцо, расположенное где-то в поднебесье. Я никогда еще не видел живой игры. В школе, где учился в эвакуации, не было ни физкультурного зала, ни спортивных снарядов, ни одного настоящего мяча, только тряпичные. Поэтому мы занимались во дворе тем, что можно было делать: бегали босиком по горячей, пыльной дорожке, прыгали через веревку, натянутую между деревцами, выжимали камни.
Бегал я неплохо для своего возраста и поэтому, приехав в Киев, в первое же посещение стадиона «Динамо» записался в секцию легкой атлетики. Тренировал нас молодой выпускник Киевского института физкультуры Валентин Васильевич Петровский, впоследствии знаменитый тренер еще более знаменитого спринтера Валерия Борзова – единственного советского олимпийского чемпиона на 100 и 200-метровой дистанциях (Мюнхен, 1972 г). Валентин Васильевич считал, что я должен специализироваться на коротких дистанциях (100 и 200 м.), так как у меня была хорошая реакция и я резво уходил со старта.
Часто, после тренировки, я шел на баскетбольную площадку и наблюдал за игрой женской команды «Динамо». В те годы это была одна из сильнейших команд страны, неоднократно выигрывавшая первенство СССР. Я восхищался тем, как эти хрупкие, невысокие девушки ловко забрасывали мяч в корзину с различных положений и расстояний. Мне все больше и больше нравилась эта игра, и я захотел стать баскетболистом.
Тренировал «Динамо» М. А. Егоров, высокий пожилой мужчина с солидным брюшком (видимо, ему было лет 40-45, но мне тогда он казался стариком). Он так громко и грубо ругал баскетболисток за каждый незначительный промах, что я просто боялся подойти к нему. Поэтому первые шаги делал сам. В 11-ой средней мужской школе, куда я поступил в 5-ый класс после возвращения из эвакуации, имелся небольшой спортзал и один настоящий баскетбольный мяч. Учителем физкультуры был Б.И. Коган, невысокий коренастый человек, похожий на борца и ходивший всегда в офицерской форме, оставшейся после демобилизации из армии. Уроки он вел весьма своеобразно – проведя перекличку и отметив в журнале отсутствующих, уходил из спортзала, и мы делали все, что хотели. За такую своеобразность мы дали ему кличку «Низаш», что является сокращением украинского «Ни за шо» (на русском это означает получение денег ни за что). Когда «Низаш» уходил, я брал мяч и старался повторять движения, которые подмечал у баскетболисток во время тренировок команды «Динамо». Получалось плохо, мяч очень редко попадал в кольцо, несмотря на то, что из-за низкого потолка спортзала баскетбольный щит с закрепленным на нем кольцом находился намного ниже, чем на стадионе.
Однажды после окончания занятий я не пошел домой, а зашел в учительскую и попросил у «Низаша» мяч. Он спросил, что я хочу делать, и я рассказал ему о своих попытках научиться играть. «Пойдем – сказал «Низаш», я посмотрю, что ты можешь». Мы пришли в зал, и я стал показывать, что умею. «Ты должен освоить технику двух шагов, – сказал «Низаш», – это азбука баскетбола. Без этого ты никогда играть не сумеешь. Бери мяч, я тебе покажу». И после нескольких попыток я понял, как надо делать два шага, под какую ногу ловить мяч и когда его бросать. После этого я стал тренироваться еще более усердно, проводя все свободное время в спортзале.
Летом, во время каникул, я уезжал в село на Житомирщине, куда мой отец был послан на работу директором совхоза. Я и там нашел способ тренироваться: врыл в землю шест и закрепил на нем обычную плетеную корзину, у которой отрезал дно. Получилось что-то вроде кольца, куда я бросал детский мячик. В результате таких усилий мое мастерство стало быстро расти, и в 8-ом классе я уже был лучшим баскетболистом школы, капитаном ее команды. Легкую атлетику забросил и, приходя на стадион, избегал встреч с В.В.Петровским, который, видимо, и не возлагал на меня особых надежд. Понимая, что для дальнейшего прогресса мне надо попасть в хорошую команду и к хорошему тренеру, я записался в спортшколу Гороно-1.
Надо отметить, что в 1948 – 1955 годах в отечественном баскетболе было мало высоких игроков, даже центровые имели рост 185–195 см (на Олимпийских играх в Хельсинки, первых для советских спортсменов, роль центрового в сборной Союза исполнял Отар Коркия из тбилисского «Динамо»; его рост был «всего» 193 см). Так что мой 176-сантиметровый рост считался нормальным и был даже выше среднего в юношеской команде Гороно-1.
Основными нашими соперниками на городских соревнованиях были команды Гороно-2, юношеского «Динамо», инфизкульта. В Гороно-2 собрались сильные ребята – В. Вальтин, В. Касьянов, Н. Гладун – будущие мастера спорта, игроки сборной Украины. В борьбе с такими соперниками я довольно быстро прогрессировал и к окончанию школы, в далеком теперь 1951 г., имел первый юношеский и второй мужской спортивные разряды. Мне особенно удавались двухшаговые быстрые «проходы» под щит и броски с «зависанием» в воздухе.
После окончания школы я колебался, куда подавать документы – в инфизкульт или в технический вуз. Так как все мои школьные друзья поступали в киевский Политех, то и я подал туда документы на отделение «Турбиностроение», решив, что, поступив в Политех, буду одновременно учиться и в институте физкультуры на вечернем отделении. Но этот план сорвался – на втором вступительном экзамене я получил тройку по физике. Не могу сказать, что меня специально «срезали», я ответил где-то между четыре с минусом и три с плюсом, так что можно было поставить с равным правом либо четверку, либо тройку, а можно было задать пару дополнительных вопросов. Четверка давала мне шансы попасть в институт, тройка начисто их лишала. Принимавшая экзамен женщина, просмотрев какой-то список, лежавший перед ней, без дополнительных вопросов и колебаний поставила трояк. Поэтому, не дожидаясь дальнейших экзаменов, я забрал документы и уехал из родного и любимого Киева.
Здесь я должен сделать небольшое отступление от баскетбола и объяснить мотивы своего решения, так как тут я вижу переплетение различных факторов, о чем писал выше. В 1945-1955 годах страна переживала тяжелые времена. Разрушенное войной промышленное и сельское хозяйства не обеспечивали население необходимыми товарами, многие просто голодали. А ведь весь советский народ надеялся и ждал, что после войны жизнь станет лучше. Но она оставалась почти такой же тяжелой, как и во время войны.
Для подавления недовольства народа коммунистическое правительство использовало два хорошо опробованных метода – страх (тотальный террор) и расовую нетерпимость. О тотальном терроре подробно говорить не буду – всем хорошо известны факты массовых послевоенных расстрелов ни в чем не повинных людей, их аресты и ссылки в лагеря за нечаянно сказанное слово, за неосторожный жест, за утаенный колосок пшеницы, за анекдот и т.п. Страх буквально пронизал всю страну и сказался на сознании многих поколений советских людей.
Расовая вражда культивировалась властями против нацменьшинств, которые чохом обвинялись в коллаборационизме с фашистами (высылка татар, чеченцев, ингушей из мест их проживания в Сибирь и Казахстан). Одновременно власти взяли на вооружение политику антисемитизма.
Хорошо известно, что царская Россия отличалась от большинства развитых стран высоким уровнем антисемитизма. Не вдаваясь в причины этого позорного явления, отмечу несколько следующих фактов, специфичных только для царской России: существование официальной черты оседлости, кровавые погромы, унесшие жизни многих тысяч стариков, детей и женщин, обвинения евреев в убийствах христианских детей, процентная норма приема в гимназии и вузы, запрет на многие виды деятельности… Поэтому нет ничего удивительного в том, что еврейское население России приняло активнейшее участие в свержении царизма. Отмена черты оседлости и процентной нормы привели к увеличению числа специалистов-евреев, многие из которых заняли ведущие позиции в советско-партийных органах, ВЧК-НКВД, в науке, армии, промышленности, медицине, литературе. Любые проявления антисемитизма в 1922-1940 годах жестко пресекались властями. Однако Великая Отечественная война резко изменила эту картину.
Оказалось, что антисемитизм, насаждаемый в России веками, не был побежден; под страхом репрессий он был лишь загнан внутрь и, как только позволили внешние условия (немецкая оккупация значительной территории СССР и фашистская идеология), вырвался наружу. Сейчас уже не секрет, что коренное население Украины, Литвы, Эстонии, Латвии, Белоруссии принимало активное добровольное участие в массовых расстрелах еврейских детей и стариков, оставшихся на оккупированных территориях.
Но самое для меня удивительное – это то, что дух антисемитизма очень быстро распространился не только на всю неоккупированную часть СССР, но и на действующую армию, где геройски сражались и погибали многие тысячи офицеров и солдат-евреев. Пародоксально, но факт – победитель принял на вооружение фашистско-антисемитскую идеологию побежденного, под флагом борьбы с которой и воевал с фашизмом! Это еще одно свидетельство идеологической общности фашизма и «советского коммунизма», о чем сейчас пишут многие историки.
После окончания войны антисемитизм не исчез, наоборот, он стал государственной политикой. Доказательством служат разгром антифашистского еврейского комитета и убийства его многих членов (артиста В.Михоэлса, поэтов Фефера, Маркиша, Переса и др.); кaмпания по борьбе с космополитизмом (почему-то все космополиты были только евреями); дело врачей (опять-таки, все «убийцы в белых халатах» оказались евреями)…
23 ноября 1950 года была растреляна журналистка Мириам (Мирра) Айзенштадт (Железнова). В середине 1945-го именно она первой опубликовала в газете «Эйникайт» списки Героев Советского Союза – евреев. Оказалось, что к концу войны этого звания удостоились 135 евреев. Это был невероятно высокий процент для полумиллиона солдат и офицеров-евреев, сражавшихся на фронтах Великой войны, но это в корне меняло иерархию межнациональных отношений: вслед за русским народом-победителем шел маленький, на треть истребленный, но не сломленный еврейский народ. Вот этого Мирре и не простили.
Очень хорошо эту социально-политическую обстановку в стране отразил неизвестный мне автор:
О нет, не в гитлеровском рейхе,
а здесь, в стране большевиков,
уже орудовал свой Эйхман
с благословения верхов.
Не мы как будто
в сорок пятом,
а тот ефрейтор бесноватый
победу на войне добыл
и свастикой страну накрыл.
Поскольку антисемитизм в те годы особенно ярко процветал на Украине, я понимал, что с тройкой по физике мне не «светит» поступление в киевский Политех и поэтому уехал искать лучшего отношения в Российскую Федерацию. Вот так государственная политика впервые оказалась взаимосвязанной с моей личной судьбой.
В другой институт, на то же отделение «Турбиностроение», я все-таки поступил, но первая кафедра, на которую я пошел, была кафедра не турбин, а… спорта. Преподаватель, просмотрев мой спортбилет с разрядами, пригласил меня на тренировку факультетской команды, где вскоре я стал играть ведущую роль. В конце первого курса я уже был включен в состав сборной института и впервые выехал с ней на соревнования в г. Орел. В команде было много старшекурсников, которые отметили удачное выступление «нарушением спортивного режима», по-простому – пьянкой, на которой меня заставили выпить первую в жизни рюмку водки (как они шутили – сделали меня мужчиной, лишив «девственности»). На втором курсе я стал изредка выходить в основном составе команды, а на третьем – уже прочно закрепился там.
Баскетбол в прямом смысле кормил: начиная с третьего курса, меня оформили на кафедре спорта тренером-почасовиком женской сборной института, за что платили 22 рубля в месяц. Жил я в студенческом общежитиии на стипендию, которая составляла на первых двух курсах около 30 рублей. Сейчас это кажется невероятным, но на питание в студенческой столовой я тратил 1 рубль в день: 20 копеек – завтрак (стакан чая с булочкой), 50 копеек – обед (винегрет, суп и котлета с картошкой или макаронами, хлеб и горчица – бесплатно), и 30 копеек – ужин (чай и второе). Так что добавка в 22 рубля давала мне возможность не только лучше питаться, но и изредка приглашать свою институтскую любовь в кино или «мороженицу».
Кроме подработки на кафедре спорта я, как член сборной института, раз в два года получал новый шерстяной спортивный костюм, что в те времена было весьма большим дефицитом, и я щеголял в этом костюме где только мог. На сборы перед более-менее серьезными соревнованиями нам выдавали талоны, на которые можно было питаться гораздо лучше, чем на 1 рубль. Соревнований было много: первенство города, области, профсоюзов,.. поэтому талоны давали мне существенную экономию. Часто я судил игры разного уровня; за судейство одной игры платили 3 рубля. Так что понятно, что для меня значил баскетбол, в связи с чем я больше тренировался, играл и судил, чем занимался, хотя всегда получал стипендию, то есть сдавал очередную сессию без троек (один семестр даже получал повышенную).
Но на пятом курсе, под влиянием своего друга Кости Фролова (будущего академика и вице-президента Академии наук СССР, Героя Соцтруда), включился в научную работу на кафедре турбиностроения. Играть практически перестал – уже не хватало времени, близилась защита диплома и расставание с институтом. После сдачи госэкзамена на военной кафедре и получения звания лейтенанта запаса началась работа над дипломом, а в конце мая пришла с волнением ожидаемая разнарядка на работу.
Основных заказчиков было два – ленинградский металлический (25 человек) и калужский турбинный (17 человек) заводы. Выбор места работы происходил следующим образом: деканат составил список всех студентов-турбинистов по принципу среднего балла – вверху шли студенты со средним баллом 5 (таких было 6 человек), а далее – по убывающей. У меня средний балл был 4.48 и я значился 11-м в списке из 53 студентов. Естественно, что я выбрал ЛМЗ, подписал соответствующие документы и спокойно продолжал работу над дипломом. Тема диплома – «Воздушная турбина для лабораторных экспериментов» – очень увлекла меня (эта турбина была изготовлена и установлена в лаборатории кафедры уже после моего окончания института).
Недели за две до начала защит дипломов меня вызвали в ректорат. Я немного удивился этому, ибо обычно студентов вызывали «на ковер» в деканат, но почему-то решил, что это связано с баскетболом, так как ректор был заядлым спортивным болельщиком и приходил поболеть за нас, когда игры проходили в институтском спортзале, в связи с чем знал меня. Но когда я зашел в приемную и увидел там пять своих однокурсников, я понял, что «дело пахнет керосином», ибо все пять были по национальности евреями.
Здесь я сделаю второе отступление. В марте 1953 года умер Сталин, который, якобы, был инициатором политики антисемитизма (думаю, что это было именно так, ибо все утверждалось им). В апреле 1953-го объявили, что дело об «убийцах в белых халатах» было сфабриковано. Те немногие, кто остался живым в тюрьмах и кэгэбешных застенках, были освобождены и реабилитированы. А в 1956 году Н.С. Хрущев разоблачил культ личности Сталина, пообещав, что подобное никогда более не повторится.
Весь советский народ разделился на две неравных части: большинство приветствовало разоблачение, меньшинство считало это неправдой, борьбой за власть. Видимо, в это меньшинство входили весьма влиятельные люди, так как никаких серьезных изменений во внутренней политике СССР не происходило, в том числе и в национальном вопросе: оставалась в силе 3-процентная норма приема евреев в вузы, ограничения на их работу в оборонных НИИ, КБ и режимных заводах, к которым относился и ЛМЗ.
Это было хорошо известно всем, и поэтому я сразу почувствовал какую-то опасность в том, что в приемной ректора собрали всех дипломников-евреев, распределенных ранее на ЛМЗ. Это же чувствовали мои сокурсники, и мы молча сидели в приемной на одном диване, тесно прижавшись друг к другу.
Из кабинета ректора вышла секретарша и пригласила первого из нас в кабинет. Минут через пятнадцать он вышел и рассказал, что в кабинете находятся ректор, декан и два представителя «каких-то министерств». Цель вызова – изменение назначения на работу: вместо Ленинграда – в Калугу. Он вначале категорически отказался подписывать новое назначение, но, под угрозами «представителей министерств» отдать его под суд, был вынужден согласиться (как и все советские люди, он был пронизан страхом террора).Вызвали второго, третьего…. и всех заставили поменять Ленинград на Калугу.
«Ну что ж, – думал я, ожидая своей очереди, – знать, не судьба жить и работать в Ленинграде. Стану жить в провинции, играть за Калугу. Там я буду «первым парнем на баскетбольной деревне» (на каких-то соревнованиях я ранее видел сборную Калужской области и понимал, что легко попаду в нее), буду часто ездить на разные соревнования – это поможет мне прожить там два-три года, а потом я вернусь в Киев».
Углубленный в эти невеселые мысли я и не заметил, что остался один в приемной. Минут через двадцать, показавшихся мне вечностью, из кабинета вышла секретарша и сказала, что я свободен.
Таким, неизвестным мне тогда, образом, мое распределение осталось в силе.
Количество мест на ЛМЗ (25) не изменилось, просто пять студентов-евреев, с хорошими средними баллами, направленными на ЛМЗ ранее, были заменены пятью студентами-троечниками, но не евреями, распределенными вначале в Калугу. Я оказался единственным из 25-ти (так была соблюдена 3-процентная норма).
Известно, что история не терпит сослагательного наклонения типа «что было бы, если бы». Поэтому не могу утвержать, как сложилась бы моя судьба, если бы и меня послали в Калугу. Но мне известна судьба тех пятерых, отправленных туда: четверо из них через год-два под различными предлогами уволились, вернулись домой и занимались кто чем, никак не связанным с турбостроением, а в лихие 90-е годы трое стали «челноками»-коммивояжерами с высшим образованием. Так были потеряны для страны хорошие специалисты-турбинисты, а средства, затраченные на их почти шестилетнее обучение, вылетели в «трубу»; так преступная политика государства сказалась на судьбах тысяч советских граждан.
Пятый студент, мой земляк Борис Дубосарский, проработал на заводе 22 года и дослужился аж до должности старшего инженера – «блестящая» профессиональная карьера способного студента! Поэтому с большой степенью вероятности могу утверждать, что, будучи «сослан» в Калугу, я никогда бы не занимался научной деятельностью по специальности.
«Почему же меня оставили в Ленинграде?» – этот вопрос не давал мне покоя. Несколько раз я пытался поговорить с секретаршей ректора, но это никак не удавалось: всегда в приемной было много посетителей. Только примерно через полтора года мне это удалось. Я спросил, помнит ли она случай с изменением направлений на работу. Она ответила, что отлично помнит и помнит, почему оставили меня. По ее словам, ректор сказал тем двум так называемым представителям министерств: «А этого я вам не отдам. Он защищал спортивную честь института, много сделал для развития спорта и заслуживает поощрения, а не наказания». Его поддержал декан, и те двое, поспорив немного, уступили.
Спасибо баскетболу – благодаря ему, а не хорошей учебе и наклонности к исследовательской деятельности, моя профессиональная судьба сложилась так, что, как говорится, грех жаловаться.
Теперь, в 80 лет, я вернулся в свое «баскетбольное детство»: подхожу к щиту, с трудом задираю голову вверх, смотрю на кольцо и не верю, что когда-то легко и изящно забрасывал туда мяч. Пытаюсь это сделать сейчас и никак не могу – все время мяч не долетает до кольца, нет уже необходимой гибкости и силы кистей рук. Господи, как становится грустно, какие мрачные мысли приходят в голову!
Но выручает мой 11-летний внук, живущий в Израиле и приезжавший прошлым летом в гости – он попадает! Может быть, он будет лучшим баскетболистом, чем был я, чего искренне ему желаю и занятия которoго в клубе Ха-Поэль я оплачиваю отдельно.
Вместе с тем надеюсь и верю, что его судьба будет зависеть не от умения попадать в кольцо, а от способностей и настойчивости в достижении поставленной цели, и никаких 3-процентных барьеров на его пути не будет…
Анатолий Межерицкий, Ванкувер
На фото:
Зимние соревнования на первенство общества «Буревестник», Ленинград. 1955 год. Я первый слева, капитан сборной института.
Я сейчас общаюсь с Гладуном,которого вы упоминаете.Он всё ещё тренирует детей…