ВЕЛИКАЯ БОРЬБА С ДИЗЕНТЕРИЕЙ

Выпущено на November 30, 2016 в Литературный клуб, Статьи.

site1Предисловие
Не так давно, согласно посылу моего терапевта, я проходил интересную процедуру колоноскопии. Заключается она в том, что врач, вооружённый гибридом оптического кабеля и кухонного ножа, смотрит, что происходит у пациента где-то там внутри. По ходу он комментирует медсестре своё отношение к тем потрясающим вещам, которые удаётся найти, выражает своё горячее желание их отрезать и иногда даже воплощает его в жизнь.
Самой процедуре предшествует выпивание знатного лекарства, вызывающего бурный исход из чрева всего-всего, накопленного непосильным трудом пищевого потребления. Пьётся зелье в два приёма, что оставляет пациенту много времени на мысли о Сократе, потребляющем цикуту, о бренности бытия и на трепет перед неизвестным, то есть перед самой процедурой в госпитале.

Наверное, с таким же трепетом впихивал в себя по-сократовски мелкими порциями отраву Толик Гребенюк в 20-х числах июля 1977 года.
Гребенюк жрал под одеялом круг колбасы. Ещё месяц назад любящая мама прислала ему в военные лагеря посылку еды, которой он из принципа не поделился с голодными товарищами по военному счастью. К тому времени колбаса  прошла все стадии молодости-зрелости-старческого увядания и уже вступила в этап посмертных изменений (о чём поведал однокурсник Дима Вовк, проводивший уборку в палатке и узревший колбасный трупик).
Толик мужественно поедал сине-зелёную отраву, не зная, что ждёт его впереди – то ли ботулизм, то ли что получше.. Он заедал колбасу зелёными яблоками, сорванными в заброшенном саду неподалёку. Им двигало лишь одно горячее желание – любой ценой попасть в госпиталь, дабы откосить от серьёзных трёхдневных учений и марш-броска.
О том, как Гребенюк дошёл до такой жизни и какие другие события происходили вокруг него, мой правдивый рассказ.

Военная кафедра университета и старлей Рябов
Военные кафедры в советских ВУЗах были неотъемлемой и составной частью советского милитаризма. Для студентов с «У»-хромосомой избежать их было нелегко, а, по здравом размышлении, и не нужно. Ведь, в случае чего, в регулярную армию по окончании учёбы призвали бы потом офицером, а не рядовым, что было значительно веселее.
Платой за это сомнительное удовольствие был один день в неделю, вырываемый из жизни в течение трех лет. Время тупо убивалось на занятиях по изучению оружия, техники, тактики боя и прочей мотопехотной ерунды. Зачем из нас, химиков, делали пехотинцев, а не спецов по химоружию, так и осталось для меня загадкой. Завершали «обучение» военные лагеря, на которые убивалось целое лето после 4-го курса.

Идиотизм переделки будущих учёных в пушечное мясо не поддавался рациональному анализу. Надо было просто всё это пережить, и, как ни странно, помогал в этом воистину гашековский разношёрстный коллектив господ офицеров военной кафедры. Их поведение и языковые перлы навсегда запечатлены в моей памяти.

К нашему химическому взводу был приставлен упитанный трёхзвёздочный корифей военных наук, представившийся нам в первый же день: «Моя фамилия – старший лейтенант Рябов».
Станислава Ивановича Рябова вечно заботил наш внешний вид – от униформы до причёсок.  «Почему носки неуставного цвета?» – орал он.  «Что это вы ногти отрастили, как у орла? По деревьям, что ли, лазать?». «Что это за курсант – на ушах висит! – постричься, побриться, и во всех местах!» – выгонял он нас в парикмахерскую на углу, откуда надо было вернуться всего за 20 минут.
Естественно, никто в парикмахерскую не ходил, денег у всех нас тогда было очень мало – не хватало их ещё тратить на уродование организма вместо вдумчивой покупки портвейна для вечера с друзьями или любимой девушкой. Вода в умывальнике приглаживала кудри бойца, а благоухание от заготовленного тройного одеколона придавало видимость исполнения рябовского приказа.

Рябов пришёл на военную кафедру лет за пять до нашего знакомства уже в зрелом возрасте и в очень редком звании младшего лейтенанта.  Его покрытое мраком прошлое всплыло в первый раз перед нами, когда после не совсем правильно исполненной ритуальной беготни с автоматами на полигоне под Вышгородом, Рябова понесло (я сохраняю здесь язык корифея):
«Когда я во главе роты танок ходил в 68-м году в Чехословакию, я таких, как вы, быстро приводил в чувство! Тут вам не здесь! Я смогу и устрою вам ещё фарволомеевскую ночь!».

Сопоставление его дальнейших откровений с комментариями других господ офицеров позволили сложить детали рябовской жизненной головоломки в чудесное эпохальное полотно, или, как говорил герой фильма «Ликвидация» Гоцман, в “картину маслом”.
Оказалось, что танкист Рябов, тогда в звании капитана, выполняя приказ Родины, в 1968 году пересёк со своей ротой границу, доехал до Братиславы и захватил там, в соответствии с планом, рассадник капитализма  – местный университет с его общежитиями. Там же, во время установления оккупационно-советского порядка, он демонтировал и отправил в Союз в качестве военного трофея целую гору антисоветского оборудования, в том числе электронный микроскоп.

Было ясно, что совершил он этот геройский поступок на благо социалистической Родины, но внятно объяснить его он не смог, и был превращён из капитана в однозвёздочного младшего лейтенанта, а также изгнан из действующей армии.
Тем не менее, его любовь к электронной микроскопии и другим наукам не прошла незамеченной. Телом танкиста Рябова закрыли преподавательскую вакансию на военной кафедре Киевского университета.
Три года нашего сюрреалистического общения с этим Героем Вооружённых Сил завершились эпическим лагерным сбором под Батуриным, где армия стояла со времён гетмана Мазепы. И по сей день желающие могут увидеть на Google Earth полигон, напоминающий по форме песочные часы (51о 18′ сев. широты и 32о 52′ вост. долготы). В северной части полигона, под сенью лесов таились когда-то палатки курсантов, а склады с вооружением и боеприпасами,  площадки для танков и БТРов видны и сейчас.

Махмуд, или В лагерях не без урода
В Батурине мы все из студентов в один момент превратились в “курсантов”.  Нас разбили на два батальона, и каждый из них – на роты, взводы и отделения. Командовать поставили курсантов, отслуживших в армии ещё до университета.
Во главе нашего взвода начальством был посажен монументальный дуб по имени Витя Махлинец, получивший на месте кличку Махмуд, или, если вам угодно, Мах-Муд. Собирательная кличка как нельзя хорошо характеризовала это существо. В годы юности закарпатский хлопчик Витя не отличался талантами, харизмой и сообразительностью. Он закономерно загремел в армию и уже после неё по квоте подался в студенты-химики.
Отягчаюшим обстоятельством явилась служба Махмуда при ПВО братского Египта. В начале 70-х наша родная военщина исполняла там свой святой антиизраильский интернациональный долг. Зажатая между двумя более известными войнами (Шестидневной войной 1967 года и Войной Судного Дня 1973-го), Война на Истощение, в которой принимали участие тысячи советских и кубинских войск в Египте и Сирии, тоже закончилась бессовестной победой Израиля, включая разгром советской ПВО. Душевная травма, понесенная «обарабленным» Витей-Махмудом была глубока. Её не скрасила даже железная медалька «За боевые заслуги», с которой его демобилизовали и поступили в университет.
Когда точно Махмуд решил не любить евреев, до или после армии, мне доподлинно не известно. Но это удавалось ему на славу. Ещё он не любил всех, кто был умнее его. Четыре года Махмуд сидел в засаде, дабы показать в лагерях, кто кому Рабинович, то есть доказать всем сильно умным “салагам”, какой он крутой “старик”.

Из-за суровости Махмуда, в первый же день военных лагерей я и мой дружок Генка Кочетов получили на руки гранатомёты РПГ-7 – ровно в два раза тяжелее автоматов АК-47. С этим грузом (а ещё иногда положено было таскать к нему хотя бы две кумулятивные гранаты, так называемые «выстрелы», и на учениях – пистолет Стечкина) я и проваландался целое лето.
Со второго дня Махмуд начал доставать меня, говоря языком преферанса, во всех мастях – от дополнительных кругов и отжиманий на физподготовке до тупой индивидуальной маршировки на плацу в моё свободное время. Потом дело дошло до нарядов вне очереди по кухне или по ночам «дневальным на тумбочке». В результате я спал в сутки нормально не более 3-4 часов. Досыпал я при хождении в колонне строем и на занятиях по политподготовке.

В ту самую ночь, когда Гребенюк жрал под одеялом отравленную временем колбасу, Махмуд и пара других старослужащих (их имена не называю, потому как они быстро пришли в сознание) вытряхнули меня из палатки на «суд чести», который, в обшем-то, ограничился персональными оскорблениями и  угрозами за непослушание.
Я послал всех троих “стариков” на все известные им буквы алфавита, а Махмуду популярно объяснил, что лагеря скоро кончатся, и потом, по дороге домой, кто-то может случайно выпасть из тамбура между вагонами поезда.
От меня в ту ночь отстали, но в убелённую идиотизмом и обрамлённую рыжими усами голову Махмуда пришла всё же очередная гениальная идея. С его подачи старлей Рябов дал мне за нарушение чего-то там наряд вне очереди на чистку туалетов. Это стало самой крупной ошибкой всего сезона.

Дизентерия
Туалет на 12 посадочных мест, где курсанты и офицеры присаживались рядом, как куры на насесте, я выдраил до хрустальной белизны и засыпал внутрь каждой дыры лошадиную дозу хлорки.  Для этого я полностью опорожнил два здоровенных мешка, хранившихся в подсобке – двухмесячную дозу.
Результат превзошёл все мои мечты. Туалет превратился в некое подобие Ипра во время газовой атаки немцев в Первую  Мировую. Махмуд после моего рапорта пошёл проверить работу и вылетел из туалета пулей через 5 секунд. Усидеть в туалете не мог никто, старлей Рябов в том числе. Он орал на меня благим матом и заставил меня посетить туалет, где я поначалу задержал как можно дольше дыхание, а затем дышал через намоченную там же под краном портянку. Отбыв внутри таким образом 3-4 минуты я вышел, застёгивая на ходу штаны, и сказал, что, вроде, всё в порядке.

Не зная, что делать,  Рябов махнул на меня рукой, в наряды меня больше не ставили ни под каким видом, но в туалет ходить всё равно не мог никто.

Конечно, против природы не попрёшь, к тому же природы кругом было много, и в лесу, под каждым кустом, можно было вскоре увидеть перловую крупу стратегического назначения, которой кормили курсантов и которая проходила через юные организмы без видимых изменений.

К тому времени нашего сивку Толика Гребенюка вконец укатали крутые лагерные горки. Но он всё же добился своего – колбаса вызвала все необходимые симптомы!  Ура! Теперь ему не грозило вождение бронетранспортёра, который он неделю назад посадил намертво всеми четырьмя правыми колёсами в канаву,  ему не нужно было кидать боевые оборонительные гранаты (в его первую и последнюю попытку он кинул лимонку метров на восемь и плюхнулся на дно окопа, куда уже упал во спасение Генка Кочетов), не нужно было бегать по утрам по кругу, галлопируя как пони в цирке на площади Победы. А главное,  появилась возможность спасти свою неприспособленную к физической активности жизнь и избежать марш-броска на 15 км и трехдневных учений, которых он так опасался.

Толика забрали в больницу, и на следующий день страшное слово “дизентерия” повисло в лагерном воздухе.

Отец родной и клад наш насущный
Ещё дней через пять ритуальная беготня с оружием, стрельбы  и прочие безобразия внезапно прекратились, и все сборы выстроили на передней линейке. Из конотопской дивизии к нам приехал настоящий генерал! Правда, медслужбы. Генерал-майорские звезды позволяли их обладателю строго пенять офицерам и обращаться к солдатам, как отец родной к сыновьям.  Неформальный разговор генерала с нами был насыщен укоризной и неформальной же лексикой, приводить которую мне здесь как-то неловко.
«Солдаты, курсанты! Вы тут …. весь лес …. зас…! В туалет … никто не …. Что вы себе думаете? Теперь в траве кругом лежит …..  и в нём дизентерия! Она с ним переносится ветром на кухню, и вы в каждой порции еды получаете утром  (тут генерал, наверное, перепутал граммы и микрограммы, но ему было можно) полграмма …. на завтрак, полтора – на обед, и грамм – на ужин. Вот уже и больные есть! Приказываю …. в лес не ходить, а ходить …. в туалет …. и дизентерию в траве уничтожить!».

Много дней после этой замечательной речи мы, хихикая, в столовой показывали друг другу, у кого  в тарелке плавает грамм или полтора. Но в тот день было не до смеха. Приказ есть приказ. Надо было уничтожать дизентерию по всему лесу.

Мелкие офицеры разбили лес на сектора для своих рот, взводов и отделений. Поскольку дизентерия и прочее гнездилось в траве, траву необходимо было уничтожить, закопать. В приказе разъяснили, что все заделанные кусты есть тоже трава, и, вообще, трава – это всё, что ниже одного метра и 20 сантиметров; а всё, что выше этого – дерево, и его трогать нельзя. И мы пошли напролом с сапёрными лопатками, уничтожая весь подлесок, ну и траву тоже. После нас лес становился прозрачным и весенним.

Много интересного встретилось на нашем пути. Например, возле офицерской общаги под названием «Броненосец» были заросли будяка (он же татарник, чертополох, расторопша) высотой под 2.5 метра. Поскольку это было “дерево”, мы его не тронули и пошли дальше. Бегавший при исполнении с фланга на фланг Рябов потерял от этого дар речи, но вскоре очухался и издал специальный приказ, что будяк  – это не дерево, а трава, и тоже подлежит уничтожению.
И, наконец, на нашем пути оказалась свалка. Рябов приказал вырыть яму и свалку в неё закопать, «и чтобы всё было ровно и видно ничего не было». Скромные попытки нашего однокурсника Олега Гордийчука пояснить, что выкопанную землю надо же наверх мусора скинуть и холм всё равно будет, ни к чему не привели. Мы начали копать и закапывать.
Минут через 20 моя лопатка наткнулась на металл. Я знал историю места, знал о гетмане Мазепе, царе Петре, светлейшем Меньшикове, бравшем Батурин, и о прочих исторических прелестях, и в моей голове замелькали картины казаков с оселедцами, прятавшими от москальского царя в сундуках фамильные ценности.

Копавшие рядом Олег Гордийчук и Андрюша Архипец с большим интересом тоже начали откапывать клад. Действительность опять превзошла все наши ожидания! То, что мы нашли, было лучше и полезней всех бриллиантов, которые могли бы закопать там Иван Степанович Мазепа или прозванный янычарами Железной Башкой правитель Швеции Карл 12-й.
На свалке были закопаны три здоровенные банки тушёнки, наверно, украденные каким-нибудь прапорщиком на кухне и припрятанные там  до зимы или какого специального случая. Банки аккуратно, не привлекая внимания Рябова, Махмуда и прочей дряни,  переправили к нам в палатку. Этой еды всему нашему отделению, потерявшему в боях дизентерийного нахлебника Гребенюка, хватило для поддержания гомеостаза до конца лагерей.

А дизентерию мы, конечно, закопали, и офицеры отрапортовали об этом генералу в штаб дивизии. На этом эпопея  борьбы с дизентерией летом 1977 года победно завершилась. Почему-то опыт по закапыванию дизентерии в Земной шар так и не был опубликован ни в одном из медицинских журналов.

Вскоре начались учения. Справа от нас, в отделении историков, бегал с автоматом бесцветный мужичонка по имени Владимир Литвин, который большую часть лагерей просидел писарем при штабе – через много лет после этого он станет главой Верховной Рады.
Навстречу нам из-за речки Сейма наступал батальон, в котором бегал ещё один будущий одиозный тип из Верховной Рады, а ныне глава организации «Украинский выбор» Виктор Медведчук (он был из юристов, пользовавшихся репутацией стукачей, а с ними, как  говаривал мой сокурсник Андрюша Архипец, «мы лучше дружить не будем»).
Несмотря на усиленное питание тушёнкой, гранатомётчик Гена Кочетов на учениях загремел в госпиталь – стало плохо с сердцем, когда Рябов три раза подряд сворачивал в колонну и разворачивал батальон. В госпитале Гена провёл несколько дней с вконец “задизентериенным” Гребенюком, который и там нашёл чего несвежего сожрать и таки продолжил излечение вместо честной беготни с автоматом.

Заключение
Конечно, в статье о борьбе с дизентерией о всех остальных прелестях Батурина не расскажешь – как, например, о сюрреалистических свиньях имени Сальвадора Дали, пришедших на разбор учений; о походах в баню и поисках самогона; об игре в волейбол на яйца и на масло; об оцеплении, в котором мы охотились на уток из АК-47; о капитане Стахневиче, любившем строевые песнопения, но обладавшим полным отсутствием музыкального слуха, на чём он с нами и погорел;  о бывшем начальнике киевской гауптвахты майоре Мартьянове, приложившем как-то свой сапог к заднице Гребенюка, придав ей ускорение; о математике Игоре Фишмане, авторе поэмы «Махмудиана», разошедшейся в списках по всем сборам, которой зачитывались даже господа офицеры; и о самом поведении опущенного поэмой Махмуда, который  перед отъездом в Киев превратился в заискиваюшего и пресмыкающегося типа (наверное, помнил разговор о тамбуре), и о многом другом…

Что же стало с основными героями этой истории?  Скорее всего, все они до сих пор живут в Киеве и дизентерией вроде не болеют. Рябов после борьбы с дизентерией стал снова капитаном, как развивалась его карьера далее, я не знаю.
Махмуд после окончания университета, согласно строению и состоянию головы, распределился в Институт сверхтвёрдых материалов, а что с ним стало потом, мне уже было не интересно.
Геннадий Михайлович Кочетов нынче доктор наук, учит химии студентов в Университете строительства и архитектуры.
Анатолий Георгиевич Гребенюк успешно работает кандидатом (а, может, уже и доктором наук) в Институте химии поверхности АН Украины.
Откапывавший тушёнку Олег Гордийчук советовал очередному президенту страны, что делать с украинской наукой, и после того, как науке это не помогло,  стал поэтом.
Андрюша Архипец профессионально переводит научные и остальные статьи со всех языков, которые я тоже немного знаю, и единственный из всех, с кем я постоянно общаюсь. Спасибо ему за вычитку этой статьи!

Г.Хаскин
Ноябрь 2016, Coquitlam, BC

Оставьте ответ