ПРОЩАНИЕ С СССР

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ФОРТЕПИАНО.

Счастливое детство и метод научного тыка
Всегда существуют родители, которые хотят, чтобы их дети достигли такого уровня развития талантов, до которого волею судеб им самим не удалось дотянуться. А ещё существуют родители, просто мечтающие сделать из своих детей если и не вундеркиндов и перезаслуженных лауреатов, то хотя бы гениев местного значения.
Их загоняют с двухлетнего возраста на табуретку читать для гостей стихи, а потом, с шести-семи лет, усаживают с аккордеоном играть на все дни рождения «Светит месяц, светит ясный».
Естественно это ещё подразумевает, что менее талантливые дети соседей или знакомых, а также их родители, прямо на месте должны с досады, как минимум, пожелтеть, видя такое буйство талантов в организме хозяйского детища.

Мои родители попадали между этими двумя категориями, к счастью, ближе к первой. Из-за бедности и войны им не удалось многое из того, что они решили привить своему чаду.  Поскольку особых талантов у чада при осмотрах не обнаружилось, их, по-видимому, было решено открывать методом «trial and error», что по-русски звучит более поэтично – «методом научного тыка».
Для начала меня тыкали в спорт. Плавать кое-как научили, хотя и с трудом. Затем надо мной экспериментировали лыжами и волейболом, позже случилась пытка баскетболом и тяжкой для меня лёгкой атлетикой.
Я активно сопротивлялся – видно, с детства подсознательно воспринял древнюю народную мудрость, гласящую, что, если бы спорт был выгодным и полезным действом, то на каждой перекладине крутилось бы по пять евреев.

Отчаявшаяся от спортивных неудач своего чада мама сменила парадигму. Однажды она отловила меня в мелкой части бассейна и повела на урок музыки.
Незадолго до этого она купила по случаю, с рук, судя по всему, трофейный здоровенно черный, столетний немецкий «гроб-пианин» с бронзовыми подсвечниками и клавишами из слоновой кости. Хорошо настроить агрегат, переживший революции и обе мировые войны, как оказалось позже, было невозможно. Но меня всё же заставили нажимать на нём клавиши, извлекая ужасающие звуки.
Моя престарелая мучительница музыки Жанна Львовна представляла собой весьма полную одинокую девицу. Как я понимаю сейчас, тогда ей было лет, пожалуй, тридцать пять. Мы с ней не понравились друг другу с первого взгляда. Палочными методами Жанна Львовна бысто и неправильно ‘поставила’ мне руки для игры, а заодно отбила у меня интерес к музыке на целых три года бесконечной гаммой до-мажор и бетховенской «Элизой».
Естественно, долго продолжаться наши отношения не могли. Мы расстались дождливым осенним днём…

Явление фортепиано
Я был в 5 классе школы, когда мама сделала последнюю попытку сотворить из меня хоть что-то и привела в дом учительницу музыки Софью Денисовну.

Софья Денисовна была из ‘бывших’, княжеского рода. Когда мы встретились в конце 60-х, ей было 70 лет. Как я узнал позже, с 1917-го по 43-й она потеряла всех своих родных, не говоря уже о таких мелких вещах, как имение, титул и т.п. Оставался лишь где-то зять-архитектор и внучка.
Софья Денисовна снимала угол в развалюшке, в проходном дворе в центре города. А ещё она не снимала траур по мужу и сыну.  Деньги, которые получала за уроки, она тратила, в основном, на ноты, которые дарила ученикам.

Я пропал. Я полюбил её, хоть и не так, как Алёнку Дашковскую из моего класса. Я полюбил уроки музыки и вскоре – саму музыку.
По настоянию моей Учительницы родители в начале 70-х выкинули трофейный гроб и купили новое пианино марки «Petrof». Из пришедшей в громадный магазин «Дом музыки» в Киеве партии из шестидесяти Petrof’ых инструмент выбирал для нас знакомый Софьи Денисовны – скрипач Александр Сергеевич, восточный человек, страдавший абсолютным слухом. Выбирал он часа два. И выбрал самый лучший.

С моей Учительницей я занимался на этом инструменте музыкой eщё 10 лет, до самой её кончины. Её сердце не выдержало, когда на дворе стояла поздняя весна. Случилось это вечером 18 мая. Ещё днём она приходила ко мне домой на очередной урок…
Хоронили её сотни людей, любивших её и музыку, людей, жизнь которых она так незаметно изменила к лучшему. На кладбище плакали её ученики, даже те, которых она не обязательно учила музыке, но точно научила жить – писатели, художники, студенты и работяги.

А ещё через несколько лет, в 1990-м, настала для меня пора уезжать из страны.

Эмиграция и фортепианный конандрум
Независимую эмиграцию в Канаду я оформил легко. Тогда давали вид на жительство кому ни попадя. В общем, уже через четыре месяца, в марте 90-го, всю нашу семью ждали визы в посольстве.
Но просто так забрать их и уехать мы не могли. Была маленькая советская проблема – получение зарубежных паспортов со штампом «выезд на ПМЖ за рубеж» (т.е. с выездной визой). В отделе виз и регистраций (ГБшная лавочка, известная под аббревиатурой «ОВИР») мне с января раз в месяц отвечали скупо: «Ваше заявление рассматривается. Надо ждать».
В начале августа одна добрая душа популярно объяснила мне, что с русским языком у меня полный непорядок, и стандартный ответ «Надо ждать» на самом деле несёт иную смысловую нагрузку и даже пишется по другому «Надо ж дать!!!».

Вскоре, после нескольких тысяч рублей, отданных пламенным чекистам из ОВИРа (деньги у нас всё ещё водились после провёрнутой в 1989 году операции “рубли-значки-доллары-компьютер-рубли” – об этом можно прочесть тут:  http://vancouverandus.com/?p=8002), магическим образом явились на свет разрешение уехать и паспорта.

Для получения штампа «ПМЖ» оставался сущий пустяк – безвозмездно отдать советскому государству квартиру, куда с ордером уже приходили будущие счастливчики. Но ещё до этого я обязан был сходить в военкомат, где у меня навсегда отняли офицерские звёздочки, заплатить стране за свет-газ-телефон и, естественно, раздать/продать оседлым гражданам покидаемой державы книги, мебель и прочую ерунду.

Оставалось пианино. Отдавать его я не хотел, увезти с собой – не мог, потому что коммунисты во главе с Горбачёвым выпустили тогда очередной указ, согласно которому импортные музыкальные инструменты не подлежали вывозу из страны. Наверно, эти великие ценители музыки боялись отъезда на Запад крутых роялей «Стейнвей» и скрипок Страдивари. Вот в эту хорошую элитную компанию инструментов нежданно-негаданно попал и мой «Petrof».

Эвакуация фортепиано из СССР. Минкульт
Надо было что-то делать. А именно – получить разрешение на вывоз пианино от тех, кто этот вывоз запретил.

Я сфотографировал пианино целиком, отдельно – его фабричный номер, обложился моими чернобыльскими бумажками и поехал в Москву.
Здание Министерства культуры на старом Арбате я видел и раньше, но желания приобщиться к системе культурных ценностей внутри этого дома у меня как-то не возникало. А зря, как оказалось позже.

На входе стоял убелённый сединами вахтёр, рангом не менее полковника ГБ. Просочиться мимо него заняло минут пятнадцать. Было это, пожалуй, раза в два труднее, чем попасть в то время в ресторан «Прага», и так же тяжко, как в Алмазный фонд в Кремле (в последнем, впрочем, взятки за вход уже тогда брали долларами – в июне за четверых они взяли у нас $50).

После заслуженного вахтёра я пошёл по кабинетам. Из офиса секретарши внизу меня послали вверх на 2-й этаж, оттуда – на 3-й, а потом и на 4-й.
Подъём по этажам и разговоры в кабинетах деятелей навевали мне мысли о том, что министерство построено по принципам пищевой пирамиды. Скоро стало ясно, что на верху пирамиды мне встретится или министр, или, как минимум, его зам. Так оно и вышло этажом выше.

Надо сказать, что мои ‘представления’ в особо культурных кабинетах страны не отличалось разнообразием. В каждом я рассказывал одну и ту же историю: окончательно подорвал здоровье при спасении Родины от чернобыльского атома…  советская медицина вряд ли поможет… обещают спасти в Канаде… осталось единственное утешение в жизни – пианино… очень хотел бы напоследок поиграть там на родном инструменте… прошу не отказать… вот доказательства… благодарность правительства с подписью заместителя председателя Совета Министров… вот бумага от армии, что на меня работала, подписанная начальником зоны… а вот красотища, а не грамота (с фотографией долбанутого реактора) от руководства города Припяти, что я дезактивировал в меру слабых сил.
Заканчивалось представление показом пропуска «Всюду» из запретной зоны с фото, именем-фамилией, а также фотографиями «Petrof» и его фабричного номера.

В двух из пяти кабинетов стояли рояли, и мне пришлось играть на них, дабы доказать, что я не упал с дуба и отвечаю за свои слова.
Через два часа у меня на руках была бумага, где было написано, что, в качестве исключения, как ветерану Чернобыля, мне разрешается вывоз конкретного импортного музыкального инструмента за рубеж.
На последнем этапе, в коридоре под кабинетом замминистра, рядом со мной толклась пара стареньких профессоров, которые мечтали увезти из СССР свои «Стейнвеи», но не могли, так как им не удалось вовремя стать «героями», или хотя бы «ветеранами» чего-нибудь поприличнее консерватории, даже в качестве исключения.  Их было жалко до слёз, но помочь им я был не в силах.

Один из профессоров проникся ко мне симпатией и на прощание раскрыл страшную тайну: оказалось, что на верхнем этаже, ещё выше министерской пирамиды, находится реально блатная столовая, которая кормит весь эпицентр советской культуры.

О, боги! Лучшего общепита я не видывал во все времена Союза! В Чернобыле – с его коммунизмом спецстоловых – и то кормили не так вкусно. О, если бы я знал про эту лавочку ранее, когда бывал в командировках в Москве раз по десять в год и маялся по пролетарским закусочным…

От бросовых цен хотелось смеяться матом. Но мат и минкульт в те времена были слабо совместимы, к тому же бумага для таможни с печатью и подписью прямо из кармана грела душу, звала в кассу Киевского вокзала.
Отобедав и интимно приобщившись таким образом к советской культуре, я навсегда покинул этот оазис.

Эвакуация фортепиано из СССР. Таможня
В день приезда в Киев я обнаружил, что очередь на таможне велика и занимает 4-5 месяцев. Этого времени у меня не было.
Тысячи людей, предававших тогда социалистическую Родину, пытались отправить за рубеж багаж – мебель, люстры, ковры, посуду. Некоторые даже ночевали в очереди. Зачем всё это надо было тащить в Америку, Израиль, Австралию или  Канаду – я до сих пор не могу понять.
Чернобыльские бумажки и мой правдивый рассказ о подорванном здоровье снова совершили чудо – люди, руководящие очередью на таможню (поверьте, тогда были и такие!!!), прониклись до глубины души и пропустили меня ‘без очереди’.

В назначенный день и час грузовик привёз пианино на станцию железной дороги «Протасов Яр», где и проходила таможенная проверка.
Как же мне описать тот таможенный коллектив образца 1990 года? То ли они были грузчиками-таможенниками, то ли ворами-гебистами, хотя скорее всего – всем этим вместе. Я даже слегка обалдел от красочности этой ячейки общества, а они – от комбинации запрещённого к отправке импортного инструмента и разрешительной бумаги из московского министерства.

Наслушавшись от эмигрирующей публики историй про разбитый и украденный на таможне багаж, я обратился к бригадиру и всей его гоп-компании с заготовленным деловым предложением:

– Мужики, садитесь кто куда. Я для вас напоследок на пианино сыграю – и тут, наверху, то есть на клавишах справа, и тут, внизу, слева, а вы слушайте внимательно. Если где-то что не так зазвенит, задребезжит, или ещё какой звук левый будет – то тогда все вместе разбираем пианино, так как внутри – золото, бриллианты и шапка Мономаха; а если всё путём, тогда у меня личная просьба – пианино не разбирать, чтобы не сбить настройку, и упаковать, по-возможности, с любовью.

Всё ещё обалдевший от не виданной до сих пор московской бумажки, бригадир сказал друганам, чтобы те садились кто куда. Я тоже нашёл ящик, подтащил его к пианино, сел на него, и над станцией пронеслась первая часть концерта Грига. В оригинале – для фортепиано и оркестра, но я играл, по возможности, и за оркестр, и за фортепиано – там, где была мелодия.
Наверное, в первый раз в жизни кто-то что-то играл для этой бригады. Это было даже интересней, чем играть для бюрократов минкульта. Бригадир  под музыку смолил сигаретку, потом, когда я завершил, чего-то себе подумал и молвил одному из подчинённых слово, наверняка, смешанное со слезой: «Пакуем, Николай. Аккуратно!». Но 200 рублей за ‘правильную’ упаковку, дополняющие государственный тариф, он всё же взял.  Сбивать из досок ящик по размеру и паковать начали прямо при мне.

Через две недели после отправки инструмента мы улетели из страны, а мой «Petrof» поехал поездом в Питер, оттуда на корабле плыл зимой через океан до Монреаля и по железной дороге добирался до Ванкувера.
Тут через полгода, по весне, я его и встретил на таможенной станции в Burnaby. Мне его выдали сразу, без всяких налогов, и играть для канадской таможни мне не пришлось. Бригада из Протасова Яра выполнила приказ старшего по званию – инструмент пришёл целым и невредимым, запакованным по высшим стандартам.

Финал
«Petrof» пережил ещё два переезда в пределах Ванкувера и живёт у меня в доме до сих пор, держит строй и по-прежнему звучит, как рояль.
На нём уже тут, в Канаде, играло много интересных музыкантов, а в этом году он помогает репетировать местному хору.

Я корю себя, что играю на нём редко, надо бы чаще. И мне хочется верить, что, когда уйду на пенсию, я найду для этого время. Дай Б-г, чтобы только остались силы, потому что пенсия в обозримом будущем мне, вообще-то, не светит.

Г. Хаскин
Coquitlam, BC,
September 2016

На снимке: та самая фотография пианино, сделанная для Минкульта