Хвост – вот что первоначально привлекло мое внимание. Я где-то такое уже видела. Породистым псам обрубают хвосты, чтобы подчеркнуть непростое их происхождение. А дворняжки живут с ними – длинными, торчащими трубой… Столько же форм у хвоста, сколько у его хозяина настроений. Своеобразный танец хвоста я наблюдаю каждое утро из своего окна.
Этот заряжающий энергией танец непроизвольно вызывает в моем сознании киноролик. Его крутят непрестанно в магазине техники «Фокстрот» на Горького – ролик из знаменитого голливудского фильма “Аватар”. Хвостатые персонажи его, кажется, списаны с нашего дворового взрослеющего щенка Чука. У него такие же волчьи ушки – черные, торчащие над острой, не по возрасту смышленой мордочкой, и такой же бьющий свoей прицельностью взгляд. Ну и, само собой, та же гибкость лозы в спинке и тот же хвост-пропеллер, со всеми его живописными подробностями.
Так, при любом появлении из подьезда Кости, хвост мгновенно взлетает вверх – то пружинит, то вьется длинной змеей, то суетится радостной метелкой из стороны в сторону – это, кстати, особый знак внимания, которого удостаивается один только Костя. Картинка из счастливой жизни. Сказка – ложь, да в ней намек…
Еще раньше бросилось в глаза другое – страх вне всяких пропорций, который живет в этом собачьем волчонке. Даже при одном намеке на приближение человека – будь то обычный звук, кто-то проходит мимо – Чук на автомате «выстреливает» в сторону. Еще секунда и – отчаянно припав желтым брюхом к земле – он проталкивается сороконожкой в свою спасительную «будку». Та, кстати, может «испариться» в любую секунду – ведь роль будки играют машины, паркующиеся то и дело во дворе.
Но Чук, кажется, не жалуется. Эту науку – как сменить одну отъехавшую «будку» на другую, появившуюся взамен, – он хорошо усвоил. Жизнь как жизнь, и живет он – как получается. Защищает свою миску ворчливым лаем, когда появляется большой серый пес из чужого двора (а как же без этого?). Лай Чука так и остался добродушным – может быть, в силу природного нрава, а, может, потому что он попросту еще щенок. В любом случае, это скорее исключение из общего правила – всем известно, что под жутким животным страхом обычно живет такой же запредельности злость.
Любопытно, но факт. Сколько раз мне приходилось слышать человеческий разговор с переходом на собак – о психологических параллелях, об условности любви собачьей (абсолют для сравнения, ведь у собак все за тарелку похлебки!) и о безотносительности человеческой любви (в идеале, конечно). Наблюдая утренний ритуал Чука и попивая свой остываюший чай, я невольно подумывала, что вот так же стынет сейчас собачий завтрак. Он, после некоторых собачьих колебаний, отсрочен, но, конечно, не забыт (дело не в каше, хотя и в каше тоже!). Потанцевав над миской, понюхав (что сегодня на завтрак?), Чук в итоге оставляет свою миску нетронутой, и, танцуя черным хвостом, несется опрометью вслед за Костей и всей честной компанией. Он рискует, потому что завтрак может стать легкой добычей пса из соседнего двора. Вот тебе и собачья «условность»….
Ни Чук, ни Костя не выбирали. Кто-то выбросил двух щенков на улицу, а Костя на них наткнулся в один из дней, привычно выгуливая своих домашних питомцев. Оба были хорошенькие, точь-в-точь из папье–маше. Гек вскоре умер, а Чук выбрал жить (кто знает, что осталось после всего этого в собачьей его голове?). Больше всех обеспокоен Костя, душа болит: что будет с дурашкой Чуком с наступлением холодов, когда двери подьездов закроют, а металлические стенки будок на колесах станут холоднее стылой земли? Он давно уже поместил фотографии Чука на сайте – в надежде, что кто-то не устоит перед обаянием щена или же просто сжалится и возьмет его в свой частный двор.
Вот так и живет он теперь во дворе нашего дома. Каждое утро гипнотизирует дверь подьезда – в ожидании завтрака и предстоящей встречи с Костей и его компанией. Глядя на это радостно-трогательные кружения вокруг материализовшиxcя-таки Кости, собачьих дружков и миски, я в который раз думаю о братьях наших младших и о нас самих… пожалуй, учусь (тому, чего не выскажешь словами).
***
…Чук по-прежнему ищет свой безопасный двор, который стал бы ему домом, перманентную будку, где можно укрыться от холода и всяких жизненных невозгод, и хозяина, которому он будет радоваться… Удачи тебе, дружок!
***
…Нет, не нашел Чук свой безопасный двор. Он исчез внезапно в один из июльских вечеров. Пытаясь в ту ночь уснуть, я опять и опять представляла, как он пробивает свой путь через городскую свалку, подобно множеству других его собратьев, а представив, бежала, ошпаренная, к окну. И снова нет Чука: застывший немой двор, пустое окно. Такого ни разу не случалось прежде.
Думая, что могла что-то предотвратить, сходила в ту ночь с ума, не могла уснуть. Какая-то фраза – «Поддай, поддай еще с той стороны» – звучала в ушах с навязчивым постоянством. Что это за фраза? и что, в конце концов, там происходило?
Да, действительно, вспомнила – была какая-то возня во дворе. После этого – довольно долгий лай Чука, он и привлек мое внимание. На автомате я выглянула в окно: через двор медленно шла наша соседка сверху. Все было на своих местах, похоже. Своеобразный ”мир в вещах” – и там, во дворе, и у меня на столе. Так же, как обычно, чудил мой ноутбук, обдавая меня шквалом рекламы. Стас Михайлов отсудил какой-то старинный замок в Лондоне (надо же!) …
Я нажимала дальше кнопки, не обращая уже никакого внимания на продолжающийся во дворе шум. Жизнь как жизнь – человеческая, со своими нюансами. Так, мы на реакции молниеносно поворачиваем голову в сторону несущегося на нас авто, чтобы уже через минуту забыть о нем и идти дальше – в суету дня, в перечень его мелких забот, вырастающих подчас в нашем сознании до размеров гигантских миссий… в приятную дребедень будня с его ароматной призовой чашкой кофе. Правда, жизнь как жизнь…
В то утро и я глотала свой, увы, пресный кофе и все медлила и медлила выйти во двор. Казалось непосильной задача дернуть за шнур, открыть занавески окна. Затянувшаяся минута неведения, как это бывает, минута хрупкой надежды. Что же это я? Испугалась, придумала все, наверное… А Чук завел себе дружков-подружек и попросту загулял, поганец… Вернулся, гуляка, под утро… Ничего не было, все придумалось… и мало ли что там грузили в машину.
Обнаружила себя уже на лестнице – в пижаме летела, не чувствуя ногами ступенек.
Да где же он, негодяй, где? Искала глазами Чука – там, внизу, на коврике, под лестницей, потом – за дверью подьезда, потом – под машиной, другой, третьей… Пусто. Немой, неподвижный безучастный двор. Миска с едой не тронута, нет, не тронута-таки миска.
Она всегда была частью двора, его привычным желтым пятном. И тут снова вспомнился вчерашний день, с этой желто-лимонной миской, перемещенной на улицу, к мусорнику. Мужчина-сосед, швырнув ее на землю, шагал обратно, по направлению к дому. “Это миска щенка, Чука”, – окликнула его я. ”Засрали мне подъезд”, – ответил он спиной. Я знала, что и Костя, и некоторые из соседей, и я, не дожидаясь дворника, частенько подбирали огрызки и чистили угол, в котором живет Чук. Спорить не стала, боялась усугубить и без того нелегкое положение щена.
Сам Чук сидел под машиной и растерянно прядал ушами. Он то и дело крутил головенкой и по-гусиному вытягивал шею в сторону разоренного угла. Он явно старался понять, куда же делось то, что было “в начале всего” – его миска. Я тоже стояла и смотрела на угол, на Чука, на то, как он, выражаясь человеческим языком, не мог ассимилировать происходящее… Не могла и я. Подождала, пока дом уснул, потом спустилась, чтобы вернуть миску на место. Показалось, что с ней как-то стали мягче, спокойнее все очертания двора. Вернулись на круги своя и дом, и летний липовый вечер, и все остальное, включая меня.
Теперь вот миска во дворе – но зачем? из нее теперь и есть-то некому. Отсюда, по совпадению, всегда начиналось утро в нашем дворе – с этого угла и собачьей миски. Освещенное первыми лучами пятно теперь давало парадоксальное ощущение дыры, куда провалилось солнце. Солнце продолжало делать свою работу, тщетно заливало и зажигало немудреный пластиковый контейнер своим навязчивым дынным светом, что добавляло к ощущению никчемности, бесполезности.
Вещи иногда удивительным образом могут убивать нас своим присутствием. Они становятся краснорчивым знаком потери, отсутствия чего-то или кого-то несоизмеримо более важного, чем они сами, незаменимого.
Вернувшись обратно в квартиру, я застала свою 83-летнюю маму на телефоне – оказалось, сорока на хвосте что-то принесла. Люда, соседка снизу, видела Чука из окна на рассвете. Он был в компании какого-то незнакомого серого пса. Ах, опять кому-то что-то показалось. Ни слова, больше ни слова! Сменив наспех пижаму на что-то более приемлемое, скатилась опять по лестнице и бежала дальше – продышать – на улицу и в соседний мегамаркет на Горького. Из бесконечного ночного сюрра – к людям, в толпу, во всеобщую утреннюю суету, в их вечную, неистребимую чашечку кофе по дороге.
Но что-то еще бежало вместе со мной, какое-то клаустрофобное чувство захлопнутого пространства. Вдруг в толпе напротив, в параллельном ряду маркета – лицо соседки: той самой, что встретилась мне вчера поздним вечером на пути домой (от нее и узнала, что Чук “пропал”, его искали безрезультатно весь вечер). Наверное, это правда, что случайных совпадений не бывает! Она знает, она точно знает! Каждое утро она «гуляет» своего бежевого терьера, и Чук неизменно присоединяется к ним! Толкалась, протискивалась через душный людской поток – туда, ей навстречу, и невозможно-счастливая мысль мелькала опять и опять… цеплялась, задерживалась и росла, и грела….
…”Нет-нет, звала, искала все утро – не было Чука утром, не было”…
Затем обратная дорога домой, и на ней – ничего, пустота, знакомое всем нам, людям, беспомощно-равнодушное отупение. Возможно, оно и есть та самая связующая нить к смирению. А смирение – это другое, оно дается не всем, не всегда, не сразу… Это, по сути, пронзительная догадка о том, что нам здесь ничего не принадлежит, ностальгическая мысль, что обязан быть смысл во всем, а, значит, нет земной окончательности – хоть с нашего места и не видно этой большей картины.
Тем временем все продолжалось: и пляшущие в голове мысли, и бессмысленность обратной дороги в стынущий под солнцем двор. Приходило в голову черт знает что – к примеру, как недавно на подходе к дому лежал дохлый голубь. Я тогда упаковала его в пластиковый мешок и бросила в мусорник, полив хлоркой расползавшихся по земле насекомых – вдруг орнитоз или еще что, разнесут птицы, наткнутся дети, собаки… Не знаю, сколько он там лежал и сколько мог бы пролежать еще (среди проходивших мимо были те же поборники чистоты и порядка), а ведь он распространял запах!
Почему же все-таки, Чук? – снова эта сверлящая висок мысль, и гнев с отчаяньем по ее следу.
***
И все-таки нет – Чук не канул в неизвестность, не погиб. После его такого внезапного, так безумно переполошившего всех исчезновения я отношу эту развязку к разряду чудес, которые все-таки бывают! Его обнаружил Костя в одном из соседних дворов. Как оказалось, в этом дворе живет собачий родственник Чука, еще один его выживший братик. “Похоже, его кто-то сильно напугал”, – сказал Костя, когда Чук прибежал на зов. Так показалось и мне.
Чук жадно проглотил пару сосисок, которые на радостях прихватила для него та самая соседка-блондинка из супермаркета. Сосиски были настоящие, а, значит, было не сном и остальное, включая Чука. Он самым неожиданным образом явился, материализовался в огромном внутреннем дворе какого-то частного дома, напоминавшем заросший травой пустырь.
Когда мы собрались уходить, он засеменил, слегка затанцевал поджатым хвостом, посомневался минуту-другую и затем все-таки рванул за Костей вслед. «Нет, нельзя! Беги, Чук, обратно, беги!», – крикнули мы в один голос, не сговариваясь. Чуку лучше жить с собаками, по-собачьи – было такое чувство. Кроме того, он знает теперь еще одно место, где можно укрыться от холода зимой в компании своего близкого сородича.
Наутро, как всегда, я пила свой чай, но уже не искала привычно глазами Чука. Шторы были распахнуты, приглашая утро в очерченное белой рамой окно. Само окно выглядело как-то пустынно, но я в любом случае была ему бесконечно рада. Всего лишь вещи в картине поменялись местами, а так все хорошо, все, правда, хорошо!
Моя чашка то и дело терялась в этом новом порядке вещей – среди кухонной утвари, книг, газет – потом обнаруживалась и оказывалось, что снова чай безнадежно остыл. Зажигала плиту, смотрела на горячий, фыркающий, взлетающий чайник – исчерпывающий архитипический знак уюта.. И, правда, все к лучшему…
Вдруг неожиданно-громкий лай растворил сковавшую двор тишину. Вещи сдвинулись с мест, ожили, солнце взошло желтой миской в углу, время потекло. Он появился во дворе, хвостатый наш Аватар! Вопреки всем противоречивым доводам человеческого рассудка, этот дурашка-пес воспринимался сейчас как неотъемлемая часть двора. Обычный киевский двор, пересекающие его в своих утренних кружениях люди… Повзрослевший за ночь щенок с выразительным длинным хвостом. Танцуй, хвост, танцуй!
***
Через день я уезжала. Чук вылез из своей будки и остановился в полуметре от такси, прощаясь со мной. Это была привычная его манера общения со мной – на расстоянии руки. Я же воспринимала это как своеобразную привилегию, зная, как он обычно прячется от людей. Он садился на задние лапы, грациозно упираясь вытянутыми передними в землю. Я присаживалась рядом на ступеньки на две минуты, не больше, зная, что вскоре уеду. Я боялась его приручить, хотя, бегая под моими окнами, он меня приручил давно, этот дворовой щен.
Ночное такси осветило высокий порог у двери подъезда и желтый контейнер в углу. Легкие горошины сухой собачьей еды упали в него неожидано громко – ночной двор спал в чрезвычайной своей тишине. В заплясавших окнах машины промелькнули черные ушки чертиком, вьющийся змеей хвост и песочно-желтая полоска живота.
Прощай, дружок, прощай…
Елена Минова, Ванкувер