НЕТ НИЧЕГО СТРАШНЕЕ ВОЙНЫ

Мы продолжаем вас знакомить с творческими работами, присланными на конкурс на лучший рассказ / новеллу / зарисовку к прошедшему 10 июня фестивалю «День России». Автор – Светлана Соснова

Минуло более 67 лет после окончания Великой Отечественной войны, но память бережно хранит воспоминания  моего трудного  детства.

22 июня 1941 года. Солнечное  утро. Житомир.
Тогда, шестилетней девочкой,  я не могла предположить, что через 50 лет покину Ленинград, могилы родных и близких, ещё не уехавших друзей, знакомых и коллег по 33-летней, как значилось в почётной грамоте, «безупречной трудовой деятельности».
Я не думала и о том, что когда-нибудь буду вспоминать и рассказывать  внукам  о моём  детстве и о судьбе моих родителей. И я решила  писать автобиографию. Ниже небольшой отрывок из моих воспоминаний…

2 июля 1941 года, Житомир, вокзал.
Встревоженные люди с узлами, тюками, под аккомпанемент воя мессершмиттов и грохота орудий, бежали от врага в далёкий тыл. Нас с мамой провожал папа – с обещанием скорого окончания войны, скорой встречи.
Была ясная, звёздная, душная ночь. В фанерном бауле с крышкой, открывающейся как в школьном пенале, лежали самые необходимые вещи, включая мыло и несколько плиток шоколада. Потом мама мне объяснила, что эти продукты – по совету папы – можно было выменять на хлеб.
Одной рукой мама держала меня, в другой – сумку с железной кружкой и «генералом»-ночным горшком – предметами  первой необходимости для ребёнка.

Более 70 лет минуло, но память хранит воспоминания  этих  страшных дней.
Много трудностей было на моём жизненном пути, но они не сравнимы с теми, которые пришлось пережить нашим родителям в их многострадальной жизни. Папе было  всего 33 года. Он работал прокурором города и области. Перед началом войны  папа настоял, чтобы мама закончила полугодовые курсы медицинских сестёр, так как никакой специальности после гимназии приобрести в хаосе революции ей не пришлось.

Мы выезжали одним из последних железнодорожных рейсов. Это было бегство. Термин «эвакуация» относился к заводам, больницам, оборудованию и сопровождающим их рабочим и служащим.
Поезд останавливался на каждом полустанке и в поле. Были постоянные налёты, и нам приходилось покидать эшелон и после налёта снова продолжать путь. Не одну ночь мы провели в поле – мама укладывала меня  на фанерный баул, а во время  бомбёжек прикрывала своим телом. Не хватало еды и воды.
На одной из остановок ночью полевые мыши прогрызли баул, учуяв запах мыла и шоколада. С этим историческим баулом, упакованном в самодельный чехол из мешковины, в 1952 году, я приехала в  Ленинград из города Чкалова.

На вокзале папа просил маму беречь меня, воспитывать хорошей девочкой, учить музыке и обещал, что война скоро кончится, и мы снова заживём,  как прежде, в мирное время. А ведь совсем недавно, солнечным утром 22 июня, он брился и напевал «Утомлённое солнце нежно с морем прощалось» и  «Тореодор, смелее в бой», собираясь на пикник.

Утомлённое солнце прощалось с морем, а  мы… навсегда – с папой…

Осенью 41 года мы получили всего три письма, в одном из них была маленькая фотокарточка. На ней – папа в военной форме  с  тремя ромбами на воротнике гимнастёрки.
В документе из военкомата значится – «политрук Наровлянский Залман Матвеевич, 1907 года рождения, «пропал без вести» в ноябре 1941 года».

В каждом из его писем были оптимистические строки о том, что победа над фашистами неизбежна, и мы снова заживём, как прежде, а также обращение ко мне печатными буквами: «Светик, будь послушной девочкой, я скоро вернусь».

Я выучила наизусть папино обещание, и мы с мамой продолжали ждать обнадёживающих известий, но их не последовало.
Теперь имя папы – на обелиске братской могилы, и эту фотографию я бережно храню.

До 1-го класса я ходила в детский сад. Помню многих девочек по именам, помню в лицо воспитателей, Юлию Васильевну – директора нашего садика на Пролетарской улице.
Однажды  зимой воспитатели принесли газету «Правда». На одной из страниц была большая фотография Зои Космодемьянской с верёвкой на шее. Снимок страшный. Это была прелюдия к моему трудному, голодному и очень грустному  детству.
Я отреагировала стишком. Первая строчка: «Идёт партизанка в разведку, в руках у неё наган-пистолет».
В нашей старшей группе только мой папа был на фронте, и моя воспитательница Ида Марковна всегда меня прижимала к себе, гладила по стриженой голове, успокаивала, приговаривая, что скоро конец войны и папа вернётся с фронта.

Сразу после приезда из Житомира мама была мобилизована и направлена в эвакогоспиталь номер 1308. Работа операционной сестры требовала  квалификации и опыта. Всё это, по-видимому, пришло довольно скоро, так как поток раненых  в тыл был непрерывным, и мама зачастую работала по полторы смены.

Мама, как и десятки тысяч  женщин, чьи мужья  и родные пропали без вести, не могла смириться с повесткой из военкомата, и мы продолжали ждать папу.
Много лет спустя Министерство обороны СССР признало формулировку «пропавший без вести» неправильной. Теперь все пропавшие без вести признаны жертвами Великой Отечественной войны, как и  десятки миллионов граждан СССР.

Осенью 1942 года я стала школьницей. С тех пор голод и холод были моими спутниками. Моя первая учительница Мария Львовна, ленинградка из эвакуированных, приносила  во время большой перемены каждому кусочек хлеба с сахарным песком. Тогда мы, дети, не знали, что такой кусок хлеба был суточной нормой  в блокадном Ленинграде.

Помню, как кто-то притащил нам чугунную печурку-«буржуйку», и мы с мамой с топориком  пошли за водосточными трубами, необходимыми для вывода дыма из нашей комнаты площадью в шесть квадратных метров. Металл труб при таком морозе лопался как стекло. Стоило постучать, и коленца труб легко падали маме в руки.
Зима 1942 года была  суровая. Вода в стакане замерзала, вот почему так необходима была «буржуйка». Долгое время мы спали на полу, но зато у нас был  фикус с огромными  листьями и патефон с тремя пластинками – ария из Фауста, исп. И.С. Козловский, «Записка» и «Чайка», исп. К.И. Шульженко, и Михаил Александрович – с неаполитанскими песнями.

Ежедневно, сразу  после школы, я бежала в госпиталь, где и проводила остаток дня в палатах. Благо, что  госпиталь находился рядом со школой, в помещении эвакуированного из Харькова мединститута. Вот тогда и началась моя «артистическая  деятельность».
Мои «концерты» награждались: меня баловали кусочком хлеба с сахаром, супом в алюминиевых плошках и благодарными слезами «ранбольных» – так называли раненых, они же звали меня дочуркой или доченькой, сироткой.

Мы ждали почтальона с весточкой от папы. Я читала стихи «Жди меня» Константина Симонова и думала о папе, отрывки из поэмы Маргариты Алигер «Зоя», пела «Я на подвиг тебя провожала» и многое другое.
Моё появление в палатах было желанным – у многих были в тылу мамы, дети, невесты, жёны.  Я помню изможденные от боли, похудевшие, бескровные лица и слёзы на глазах. Тогда я не осознавала, как я была необходима.
Теперь таких «детей» в возрасте 70 и более лет называют тружениками  тыла.

От мамы я унаследовала на всю жизнь сострадание к больным. Она проработала операционной сестрой в госпитале до 1946 года, потом в госпитале для инвалидов Отечественной войны – была награждена  медалью «За победу над Германией» и несколькими юбилейными медалями, перед пенсией – в детской больнице.

Мой младший внук как-то сказал: «Моя мама – самая лучшая в мире» – возможно, он прочёл мои мысли.

Мы с мамой сажали и выкапывали вдвоём картошку на 5 сотках земли, которые были выделены от госпиталя медработникам, она научила меня шить и вышивать кисеты, которые набивали табаком и отправляли в посылках на фронт. У меня до сих пор хранится первый, пробный кисет, вышитый в 4 классе, а в нём – мамина пудреница.
Вот так вещи переживают родных и дорогих людей, а ещё – забытые песни: «Дарю на прощанье тебе я кисет, сама я его вышивала» или «Мне прислали в землянку посылку и повеяло теплом».

Мне было 8 лет, когда мама доверила мне драгоценные хлебные карточки, которые в начале месяца в очереди у меня  вытащили…

С тех военных лет есть у меня задушевная подружка Майка. Почти 70 лет нас разделяют моря  и океаны. Вместе учились в одном классе, вместе дежурили у умирающего от голода дяди, доставленного из блокадного Ленинграда, вместе варили затеруху-суп, похожий на клей, из воды, катушек муки с добавлением комбижира, вместе стояли в очереди в  голодном 1946 году за двумя килограммами муки по номеркам, написанным чернильным карандашом на ладони. Помню однажды, когда наши мамы работали, мы пошли на базар «покупать сметану». Торговки для пробы капали  на  ладонь сметану, мы слизывали, насыщались и переходили к следующей «жертве» наших проказ. В конце концов нас вычислили, и мы вовремя убежали.

Война сделала наших мам вдовами и отняла у нас обеих наших отцов и детство, как и у миллионов женщин и детей нашей страны.
Многое стало известно только в середине 50-ых годов прошлого столетия. До этого наши мамы-вдовы берегли нас от печальной правды, а, может быть, боялись омрачить наше и без того безрадостное детство. Война и сталинские репрессии унесли только в нашей семье 40 человек. Среди них и жертвы на полях войны, и узники концентрационных лагерей.
Дореволюционные семьи были многодетными. Мама была одной из 5-ых детей, папа – одним из 11-ти. Трудно себе представить такую большую семью в наше советское время при одном кормильце.

Минуло более 60 лет после окончания школы, но мы и теперь переписываемся, перезваниваемся с моей драгоценной школьной подружкой  Майечкой. И она, и я на протяжении многих лет  занимались организацией встреч с ветеранами войны – только на разных  континентах.

Существует память запахов. Для кого-то это узнаваемый  аромат  забытых духов «Манон», «Кармен», для меня – это запах госпиталя военных лет: формалина, хлорки, подгнивших бинтов и ампутированных конечностей в гипсе в огромном контейнере во дворе госпиталя. Эта картина по силе впечатлений не уступает полотну Верещагина  «Ужасы войны».

Вот почему и 22 июня, и 9 мая для нашей семьи – знаковые даты, дни памяти, когда хочется вспомнить преждевременно и навсегда ушедших родных, отдавших свои жизни за наше будущее, и, конечно, пожелать всем ещё здравствующим ветеранам и их семьям здоровья, терпения и мужества при встрече с возрастными трудностями, а нашим детям и внукам – изучать историю Родины предков по рассказам бабушек, а кому повезло – и дедушек…