“ЗВЕРЬ”

Служил я в армии в начале 70-х годов прошлого века. В расположении нашего дивизиона находилась полковая гауптвахта или, по-солдатски, “губа”, где мне довелось провести за годы службы в общей сложности 28 незабываемых суток под арестом.

Начальником этой гауптвахты был прапорщик Карпович. Внешность имел он заурядную, роста был маленького, пройдет мимо – не заметишь, но злостью к нам, “губарям”, отличался свирепой и потому кличку носил среди солдат, побывавших на гауптвахте, – “Зверь”.

Придет, бывало, прапорщик на службу и первым делом командует: “Всем арестантам из камер во двор строиться!” Весной или летом – не так уж и страшно. А вот зимы в БССР были хоть и снежные, но сырые: на улице холодно и противно. А шинели или бушлаты на “губе” не полагались. Постоят солдаты часик-другой в гимнастерках и замерзают так, что зуб на зуб не попадает.

А потом прапорщик командует: “Вспышка справа, вспышка слева, ложись!” Снега по колено и более, а следующей была команда: «По-пластунски, вперед, марш!» До забора – метров 50. Кто доползал первым, тому сутки ареста снимались, а кто последним – тому сутки добавлялись. И так еще часок, как минимум. Щеки солдат горят, в глазах круги… Как любил приговаривать прапорщик: “Чтобы вам, бойцы доблестной Советской Армии, служба медом не казалась”.

Спали мы ночью в камерах на деревянных топчанах, которые назывались почему-то “вертолеты”. После подъема в 6.00, “вертолеты” выносились в конец коридора и складывались один на другой – штабелем. Прапорщик и тут о нас не забывал “позаботиться”. Командовал: “Вертолеты” – на двор!” Простоят деревяшки эти на морозе целый день, а перед отбоем заносятся в камеры. Ложись служивый, поспи на «тепленьком» ночку без шинели.

Были и другие разные “приколы” у товарища прапорщика. Одно слово –”Зверь”. Боялись “губари” начальника гауптвахты очень. Я, естественно, тоже.

Пришел однажды прапорщик на службу, зашел в свой кабинетик и начал просматривать рапорты, в соответствии с которыми солдаты препровождаются под арест. Смотрит – кто сидит, сколько суток кому определено и за какие “подвиги”. Увидел новенького: я как раз накануне 5 суток получил от комбата за самовольный уход в столовую без строя. Дело было не совсем так, впрочем, это уже другая история.

Вызывает Карпович меня к себе. Ну, думаю, сейчас мне «кердык», как любил говорить мой сослуживец родом из Уфы. Выводят меня из камеры, ведут, заводят в кабинет. Вижу – начальник “губы” полулежит на койке у стены, видок у него помятый. Знали все, что побухивает Карпович серъезно. Приказывает он мне сесть на стул возле стола и начинает разговор «за семью». Спокойный такой тон у него. Спросил, кто мои родители по специальности. Они оба врачи были. Спросил, какой врач по специальности мама моя. Как услышал, что психиатр, вскочил Карпович с койки, аж подпрыгнул, за чайником и белым хлебом дневального погнал. Принесли и чайник, и хлеб белый с маслом – ешь, пей, родимый… “Зверь” даже сынком начал меня называть и, пока я хлеб с маслом, запивая сладким чаем, уплетал за обе щеки, поведал мне совершенно невеселую историю о своем житье-бытье.

… О том, как служится ему в войсках ракетных стратегического назначения – в лесу, без какого-либо уважения, абсолютно бессмысленно и бесперспективно. Рассказал, как живется ему в городке офицерском – в однокомнатной квартире с женой и тремя (!) дочерьми…

Ты пойми, говорил прапорщик, я один, а их, баб, четверо… Домой идти после службы не хочется. Знаю ведь, никто не ждет, зарплату отдай – и катись куда подальше. Иногда просто жить не хочется. Вот и пью, говорил, а ты бы не запил? Нервы – никуда, сна вообще нет. Зачем живу – и сам не знаю.

Вот об этом и еще о многом из своей жизни рассказал мне начальник “губы” и попросил меня, чтобы мама моя выслала каких-либо транквилизаторов ему для лечения. Найти подобные препараты в тех местах тогда было просто невозможно.

Слушая прапорщика, я начал понимать то, чего не понимали не знавшие его жизни, ненавидевшие его солдаты. Я смотрел на дрожавшие губы «Зверя»  и почему-то ни разу не усомнился в том, что этот совершенно несчастный человек говорит правду. Ведь я и сам был тогда в “этом кино” и знал, что он не врет. Но для меня “сеанс” должен был закончиться с “дембелем”, а у него эта “лента” конца не имела. Мне даже жалко его стало: так я проникся безысходностью его жизни.

Транквилизаторы, конечно, я прапорщику в дальнейшем передавал каждый раз, когда получал посылку из дома. И всякий раз, попадая на “губу”, я – в компании с начальником гауптвахты – ел еще теплый белый хлеб с маслом и пил чай с сахаром. Кто служил в СА, знает, что вкуснее ничего в армии не было.

После чаепития Карпович выдавал мне совершенно исправный бачок для питьевой воды и выпускал за ворота гауптвахты с заданием «отремонтировать» его… И всегда напоминал, что до 18.00 я должен вернуться. Не “подставил” я его ни разу.

Разговаривали мы с ним “за жизнь” о многом. Прапорщик оказался довольно интересным и вовсе не пустым человеком. Так мы подружились.

После года службы приехала навестить меня мама. Сменившись с боевого дежурства, я прибыл в городок, где жили офицеры. Мама ожидала меня в клубе уже вторые сутки . Но первым делом я купил бутылку водки, закуску и пошел в гости к прапорщику Карповичу. Мы выпили с ним, поговорили и я рванул в клуб к маме.

Мама увидела меня, мы обнялись, расцеловались и тут она спросила строго : «Гриша, ты что – выпивший?»
А я ответил: «Прости, мама, так надо было. Я должен был встретиться с одним хорошим человеком…”

Григорий Томшинский,
Днепропетровск